Berl Kedem * * * בערל קדם

Иосиф Шейн: Комедиант на камне

2011-03-02T09:15:00.004+02:00

(из одноименной книги, Париж, 1971)

перевод с идиша: Бер Котлерман

Тем майским днем 1957 года улица Горького была залита солнцем. Люди шагали по широкому тротуару в различных направлениях, люди разного возраста и происхождения. Узбекские тюбетейки вперемешку с туркменскими папахами; меховые шапки со шляпами-капелюшами; цветастые платки с дамскими шляпками. Все кругом двигалось в спешке. Улицы были переполнены.
Я с удовольствием окунулся в это человеческое море, двигаясь в коловороте спешащих и занятых, серьезных и улыбчивых, злых и добрых. Люди такие разнообразные. Хорошо было плыть по течению к Пушкинской площади и дальше, по бульварам, к Никитской, подивиться на Ленинскую библиотеку и дойти до стен сурового и грозного Кремля. Тут воздух становится реже, звонче, холоднее. Толпа разжижается, мелеет, проглатывается убегающими в стороны улицами и переулками.
На Красной площади я заметил, уже в который раз, растянувшуюся очередь к мавзолею Ленина. Каждому было любопытно увидеть уснувшего вечным сном могущественного вождя революции.
- Внимательнее, граждане, ступеньки... Проходите... не задерживайтесь...
Это солдат из охраны подбадривал медленно движущуюся человеческую массу.
После неестественного света подвальной святыни было приятно снова оказаться на солнце и вдохнуть немного весны.
Гигантские часы на Кремлевской башне пробили четыре раза. У Лобного места, возвышавшегося над Красной площадью, я заметил кучку любопытных. Круглый высокий камень служил царям эшафотом для непокорных бунтовщиков. Кто-то рассказывал собравшимся, что сотни лет назад сюда приводили привязанных к телегам или в клетках приговоренных к смерти крестьян и казаков, измерзшихся и изголодавшихся. Телеги окружали эшафот. Бунтовщиков подводили по ступеням к этому гладкому камню, где стоял готовый к работе палач. В его разведенных в стороны руках горели свечи. У входа в Кремль с холодным жестоким спокойствием наблюдал за актом экзекуции царь на коне.
Сегодня Лобное место – это исторический памятник, который должен напоминать о тех грозных временах...
Внезапно над Красной площадью пронесся ужасный крик, как призыв о помощи, и толпа устремилась к Лобному месту. Крик повторился, на этот раз прозвучав истеричным смехом. Взглянув на эшафот, я увидел там человека с растрепанными волосами, почти закрывшими его лицо. Задрав голову к Кремлевской башне, он будто бы видел там что-то такое, что повергало его в смех. Любопытные тоже посмотрели туда, но ничего не увидели.
Человек на эшафоте демонстрировал различные ужимки. Он падал на камень, показывал фокусы и при этом говорил сам с собой.

Люди сгрудились вокруг Лобного места, пытаясь понять, что происходит. Люди спрашивали один другого, но никто не мог дать внятного ответа.
Перепуганная старушка с состраданием уговаривала собравшихся: - Ну чего тут смотреть, православные? Сумасшедший забрался на Лобное место и говорит что-то непонятное.
Высокий бледный человек равнодушно глядел вниз на сгрудившуюся публику. Его правая рука была поднята к небу. Одежда на нем была сильно поношена и изорвана. Штаны опоясывала толстая веревка. Вокруг шеи болтался черный шарф.
- Юродивый к нам пришел! Может, он предрекает новую войну? Голод? Пожар?
- Гнать его оттуда! Нечистая сила! – зло заорал какой-то инвалид.
Необычный человек не сдвинулся с места. Глаза его смотрели в небо. Губы шептали слова, которые никто не мог разобрать. Ветер трепал его волосы, бросая их туда-сюда.
Кто-то попытался сострить:
- Он разговаривает со своим богом, ему не до нас.
- Оставьте его, оставьте, - умоляла старушка. Неожиданно человек на эшафоте бросился на камень и принялся его гладить, перемещаясь из одного его конца в другой. Казалось, он убегает от приближающейся опасности. Его уши торчали, глаза глубоко запрятались в коричневых тенях.
Я содрогнулся от мысли о том, что это тот самый сумасшедший актер, о котором с иронией и болью шутили, что он единственный, кто играет на идише в Москве... Никто не знал, кто он и откуда.
В его движениях я угадал мизансцену из «Короля Лира». С волнением я расслышал:
«Том, Том! Я – бедный Том, несчастное, нагое существо»
Он обеими руками прикрыл голову. Со страхом он взглянул на небо, как если бы оттуда доносились гром и молнии и на голову ему лился проливной дождь.
- Собаке, кошке, крысе можно жить, но не тебе, Корделия? – Он путал тексты различных персонажей, но это была все та же постановка.
- Сегодня крыша над головой гораздо лучше шапки, дяденька!
Это снова были слова шекспировского шута. Он опустился на колени и склонил голову набок, как это делал на сцене Зускин, с состраданием глядя на старого Лира.

http://www.youtube.com/watch?v=AU838zh5ysw
Подошел страж порядка.
- Что здесь происходит, - начал он, крепкими локтями пробивая себе дорогу сквозь нервничающую публику. – А ну, разойдись. Никогда не видели сумасшедшего? А, снова этот. Эй, актер, слезай. Хватит, наигрался. Быстро исчезни отсюда.
Неизвестный сохранял спокойствие, терпеливо ожидая наказания. Милиционер начал взбираться по ступеням.
Тонкими пальцами человек причесал свои растрепанные волосы и вгляделся в толпу, словно ища виноватого. Глаза его отблескивали зеленым. Как бы отвечая милиционеру, он забросил голову назад. И снова над Красной площадью пронесся натянутый смех, переходящий в истерику. Он принялся прыгать на одной ноге, бросаться на землю и ползать по огромному гладкому камню.
Милиционер уже не приказывал, а просил всех разойтись. Гоняться за «актером» по эшафоту привело бы к еще большему скоплению и смеху. Звать на помощь было нельзя. Скандал на Красной площади, напротив главного входа в Кремль, грозил ему суровым наказанием.
Народ допытывался у милиционера:
- Что он говорит? На каком языке?
- Вы же слышали. Еврейский артист.
- Может, он не в себе?
- Тебе-то что, все равно не понимаешь!
С каждой минутой толпа разрасталась. Я мужественно принялся пробиваться к Лобному месту, пытаясь душевными словами повлиять на неизвестного:
- Пойдемте, пойдемте отсюда. Я ваш друг, пойдемте.
Мой идиш его потряс. Оглядев меня с подозрением, он развязал свой черный шарф, открыв волосатую грудь:
- Вот тут, тут, - ударил он себя кулаком в сердце, - тут жжет, понимаете?
- Что, знакомый? – обрадовался милиционер. – Забирайте его поскорее, а не то...
- Забрать его, забрать, - поддержала публика.
- Пусть играет свои комедии за городом. В России полно лесов и полей, на всех хватит.
«Актер» подтянул веревку на штанах и огляделся, как после спектакля. Он приподнял черный шарф, как бы прощаясь со зрителями. Дикой кошкой перемахнув ограду, он пустился вниз по ступеням, рассек толпу и помчался к Москве-реке. Мне не удалось сдержать его бег, и я только старался не упустить его из виду.
Дойдя до моста, я увидел его сидящим на бетонной ограде с опущенной головой. Подходящий момент разобраться, кто он и что. Я подошел совсем близко. Мое присутствие его не интересовало.
- Кто вы? Вам нечего бояться!
Он закинул ногу на ногу, демонстрируя порванные башмаки с торчащими наружу пальцами. Отрывисто он начал выбрасывать из себя слова:
- Я бродяга. - Он мешал идиш с русским. – Вы знаете, что такое бродяга? Это тот, у кого нет бумаг. У меня нет бумаг. Нет у меня. Кто вы? – Он вдруг раскричался. – Что вам от меня надо? Убирайтесь. Проваливайте. Идите своей дорогой.
Он отвернулся лицом к воде.
- Что связывает вас с еврейским театром? – не отставал я. – Я не могу оставаться равнодушным к вашей судьбе. Играли ли вы где-то? Почему вы выбрали «Короля Лира?»
Неизвестный молчал. Мои вопросы остались без ответа. Он был похож сейчас на погасший костер. Только тяжелое дыхание приводило в движение его грудь, вверх-вниз. Было заметно, что «спектакль» на Красной площади основательно его измучил.
Я подсел ближе. Чтобы завоевать его доверие, я рассказал о себе, о своей связи с еврейским театром, Михоэлсом, Зускиным и другими.
Он слушал без видимого интереса.
- Нет, я вас не помню, - прервал он меня. – Может, потому что я пришел слишком поздно. Только успел туда прийти, как началось землетрясение. Вы помните то большое землетрясение? Я мог бы стать большим, знаменитым артистом... Правда, скажите! – он снова говорил на идише. Выгнувшись, он привстал, вглядываясь вдаль, где в воде отражались кремлевские церкви.
- Ты знаешь, я ведь талант. Они там молчат. Почему они молчат? Я играю каждый день. С утра на репетициях и вечером.
- У тебя есть имя или псевдоним, когда ты играешь? – спросил я его серьезно.
- Мое театральное имя? – он на минуту задумался. – Да, меня зовут Иннокентий Страдальский. Красиво звучит? Знаменитый Иннокентий Страдальский. Ты был в Виленском гетто? Я там играл в театре при гетто. А потом приехал сюда и смотрел все спектакли. – Он снова задумался. – Извините, я спешу на репетицию, я должен идти.
- Зачем ты приходишь играть на Красную площадь и используешь эшафот как сцену?
Он приблизился ко мне и, будто поверяя мне секрет, проговорил:
- На этом камне его обезглавили. Тут он был ослеплен. Здесь, той ночью. Я это знаю. Его сюда пригнали. Вверх, вверх по ступеням, а потом...
В его глазах снова сверкали зеленые огоньки.
- Ночами я прихожу туда. В еврейский театр. Они хорошие, они помнят, поэтому они меня не замечают. Когда одни зрители расходятся, приходит другая публика, ночная. На сцене горит маленькая лампочка, занавес опущен, но я играю. Они слушают и аплодируют. Никто не слышит. Только я. По понедельникам я не играю, а так всю неделю. Каждый день – новая пьеса. Сегодня я буду играть «Слепого Гоцмаха». Завтра – «Глухого».
Я его не прерывал. Только при упоминании «Слепого Гоцмаха» я попытался с ним поспорить, доказывая, что постановки под таким именем не было.
- Было, было, все было, - зло бросил он. Я больше ему не противоречил.
Солнце близилось к закату, играя в речных волнах холодной краснотой.
- Публика меня ждет. Оставьте меня, я спешу на репетицию. Извините.
Он закинул за спину свой черный шарф, склонил голову и гордым шагом удалился.

Эм. Казакевич, Цветы Бренты - ע. קאזאקעוויטש, די בלומען פון ברענטא

2010-01-23T19:55:00.013+02:00

Эммануил Казакевич

Цветы Бренты

перевод с идиша: Берл Кедем

...опять я вижу голубую реку, и мраморные дворцы, и прекрасные
лица женщин и девушек и пою песню о цветах Бренты.

..............................................— Генрих Гейне, Книга Ле Гран, глава IV

Встают из костров и тебя достигают
Сожженные в пепел мечты.
Смотрите! –
Мы солнечный свет собираем,
Собираем
У Бренты цветы.

Мы твердо шагаем:
Распахнуты дали
И солнце в воротах лучится,
Белеют дворцы на все стороны света
И счастливо светятся лица...

Вилла "Ла Ротонда" под Виченцей -
....................................................."на все стороны света"
В цветении лавров,
В сиянии миртов
Детство зеленое мчится,
Красивые, горя не знавшие дети,
Как редкие пестрые птицы.

Из чистого мощного ветра дыханья,
Из скрытых глубинных заветов
Растут талантливейшие музыканты,
Растут утонченнейшие поэты.

Мы будем поэмы творить как деревья
Из золотояблочных звуков,
Гордые, как патриции Древнего Рима,
Только умней и лучше.

Великие, как древние греки,
Но опытней, богаче и тоньше.
Из статуй роскошных и книжек редких,
Из полотен, что вечности больше.

И зовут уже дали,
Мы - рядом, мы - скоро,
Мы – сожженные в пепел мечты...
Видали?
Мы солнечный свет собираем,
Собираем
У Бренты
Цветы...

Бьется в тесной печурке огонь - иврит-версия

2010-01-17T10:31:00.006+02:00

רשפים מרקדים בתנור

http://www.youtube.com/watch?v=s5YiMf1A6EM&feature=related

מילים: אלכסי סורקוב
תרגום מרוסית: בערל קדם

רשפים מרקדים בתנור
ושֹרף מתעגל כדמעה
מספרת גרמושקה סיפור
על חיוך ועיניים שלה

לחשו לי עליה שיחים
בשדות לובן בואך מוסקבה
שמעי נא, יונתי תמתי
כי נפשי לא מוצאת מנוחה

ערפילים מסתירים את פניךְ
ובינינו שלגים חוצצים
מרחקים עצומים עד אליךְ
ועד שכּול ארבעה צעדים

אל תפסיקי, גרמושקה, נגני
עד שובו של אושרי שתעה
לי חמים בחפיר החורפי
כל עוד נר אהבתךְ לא כבה

נובמבר 1941

Ш-Й АГНОН: ДОЖДЬ ש"י עגנון: גשם

2009-11-06T09:21:00.008+02:00

перевод с иврита: Берл Кедем

«Дам я дожди ваши вовремя», и не сказал просто «дожди», чтобы показать, что дожди эти – наши они, и было это нашей славной силой, когда приняли нас народы за то, что мы умели вызывать воду вовремя.

«Црор а-мор», недельная глава «Бехукотай»

И пришли люди из сынов Израиля к Лешеку, царю Польскому, чтобы попросить покоя для своих братьев в его стране, ибо живя в Германии не нашли покоя. А Лешек, сидящий в храме своих богов, милостив к ним. И ответил им Лешек, и сказал: «Посидите здесь несколько дней и верну вам ответ». И стали они ждать с Лешеком.

И пришли жрецы к царю, и сказали: «Кто эти люди с тобой?» И сказал Лешек священникам: «Израиль послал ко мне, говоря: были мы позорищем в глазах народов, что вокруг, дай нам поселиться в твоей стране, и хотя будем служить нашему Б-гу, приказ царя будем блюсти, ни вправо, ни влево не уклонимся - пока не смилостивится Всевышний и не возвратит их в страну их отцов». И сказали жрецы Лешеку: «Не давай им войти в границы твои без условия, что будут вызывать дождь вовремя, ибо есть в них сила вызывать дождь своими молитвами». И встал Лешек на утро третьего дня, и сказал посланцам сынов Израиля: «Исполню вашу просьбу, если будете вызывать дождь вовремя». И ответили они: «В руках Всевышнего спасение».

И заключил с ними договор о мире, и дал им добрые уставы и законы жить по ним. И вышли от Лешека, и обещания в руках их. И вернулись они к братьям своим, и рассказали все, что с ними произошло. И сказали они: «Видели мы страну эту, и вот: хороша она, а живущий в той стране – сердце его расположено к нам. Веру народов, что вокруг, они не знают, и богам своим поклоняются в страхе. И евреев мы видели там. А вот что ответил нам царь: вот моя страна пред вами - селитесь, как угодно в глазах ваших, но просите у Б-га, чтобы низводил дождь вовремя». И зарыдало все общество, и сказали: «Благословен Всевышний, Б-г Израиля, давший покой своему народу Израилю». И положились на Всевышнего, что угодит им и даст дождь на поверхности земли.

И вышел Израиль по семействам их, и нашли защиту под сенью царей Польши. И жил Израиль спокойно, благословение среди земли. И служили Б-гу отцов своих, и давал дождь земле вовремя, и земля давала урожай. Поэтому до сих пор засевают народы свои поля незадолго до Шмини Ацерет – день, когда Израиль возносят молитву о дожде. Обычай отцов своих – исполняют.

איציק מאנגער, נעמי קען ניט שלאָפן

2009-08-18T10:05:00.011+03:00

Ицик Мангер
Наоми не может уснуть

перевод с идиша: Берл Кедем

Старушка Наоми не может уснуть,
Лежа в кровати своей.
Три золотые большие звезды
Мерцают в окне над ней.

Все те же звезды, что в милом краю,
Отчего ж они здесь чужды?
И старое сердце у бедной Наоми
Дрожит, дрожит, дрожит…

Тут, под этим небом чужим
Оставит могилы она.
А над могилами бьется в слезах
Ее горемыка-судьба.

Утром с рассветом – Б-г в помощь ей! –
Наоми уйдет навсегда.
Ой ли? Взаправду? И странный страх
Чувствует вдруг она.

Могилы зовут, могилы манят:
«Мамочка… подожди!
Останься с нами, останься при нас,
Ты просто не можешь уйти.

**********************************Бердичев, еврейское кладбище*************** *

Не там, где стояла твоя колыбель,
Не там теперь твой дом,
А тут, где ты присыпала нас
Влажной землей и песком».

Просит Наоми: «Б-г праведный мой,
Откройся мне поскорей,
Идти ль мне домой, остаться ли тут
До конца моих дней?»

И слышит Наоми, как ветер шумит
Средь яблочных тенет.
И вдруг полился в тишине
Г-сподний благосвет.

«Мертвые – только тени, от них
Ничего кроме муки не жди,
А Б-г есть свет, предвечный свет,
Встань утром и иди!

Не у могил обитает Г-сподь,
А у колыбели твоей.
Встань, дочь моя, когда рассветет,
И возвращайся к ней!»

Наоми спокойна. Ветер шумит
Средь яблочных тенет.
Она засыпает, а над ней -
Г-сподний благосвет.

Перец Маркиш

2009-07-24T09:29:00.007+03:00

שלאָפט דער מארק מיט בודקעס ווי שארבענעס

перевод с идиша: Берл Кедем

Броды, Большая синагога

Рынок спит, ощерившись прилавков усмешками,
И летят в его сны фонарей голубиные крылья;
Отчего же суббота все мешкает

На ногах моих пыльных?..

И ветра благослόвят влюбленные,
Простерев свои длани сумеречные.
Отчего же свеча незажженная
В руках моих будничных?..

Неужто мне больше никто не пригрезится
И навстречу не выйдет приветливо?
Может, какому-то страннику встретилась
Суббота моя светлая?..

1922

פרויקט ההקדמות: 'בבא דאנטונא' לאליהו בחור

2009-04-27T18:22:00.009+03:00

נכתב בפדובה שבצפון איטליה במהלך 1506-1507 ונדפס לראשונה באייזנה שבגרמניה בשנת 1541

תרגום מיידיש קמאית לעברית: בערל קדם

אני אליה לוי הסופר ● לשרת נשים
חסידות ממהר ● לשרת בכבוד ובהנאה ● ארשה לעצמי כזאת מחמאה ● צריך אמנם בנוסף להודות ● שנשים אחדות נעלבות ● מדוע אני מתעקש להכעיס ● ואף ספר ביידיש עבורן לא מדפיס ● כדי שגם הן תוכלנה לבוא ● וקצת בשבת ובחג לקרוא ● אני רוצה לומר את האמת ● לדעתי זה מוצדק בהחלט ● הרי בשפת הקודש כבר טרחתי ● ושמונה או תשעה ספרים כתבתי ● הוצאתי אותם לאור העולם ● ובינתיים חשבתי גם ● הרי בסוף ימי אני עומד ● היום או מחר אני כבר מת ● ואז כל ספר שלי וכל שיר ● יישכח באופן מהיר ● לכן אל תסיחו את דעתי ● אדפיס אחד אחרי השני ● ואם תאמרו שרבים הם מדי ● הרי לא קטנה משימתי בודאי ● אתחיל בשעה טובה ● בספר שבבא נקרא ● אכן נכונה העובדה ● שעוד לפני שלושים וארבע שנה ● הכנתי אותו מסיפור איטלקי ● אבל הוספתי הרבה משלי ● ומי שיקרא יוכל לראות ● למרות שיש בו מילים איטלקיות ● מי שאינו מסוגל להבין ● ימצא את כולן בעמודים האחרונים ● פירשתי אותן מסודר למופת ● באופן צנוע לפי אלף-בית ● ובאשר לניגון המתאים ● לא אוכל לעזור לשואלים ● אך למי שתווים וניגון אוהב ●

בשמחה עצה אנדב ● בחרתי לזמר במנגינה איטלקית
ידועה ● מי שיעשה טוב יותר
מגיעה לו תודה

Израильская осень סתיו ישראלי

2009-03-17T01:24:00.004+02:00

Йоси Гамзу יוסי גמזו

перевод с иврита: Берл Кедем

Настроив лиру телеграфных проводов,
Сыграет осень лету на прощанье
Аккорды реквиема пальцами ветров,
Плывущие в забвенье листьев желтизною;
Нанижет сонм скворцов на струны нотных строк,
В мерцающем задумчивом сияньи
Чернеющих рядами стихотворных строф,
Написанных
Случайною рукою.

И как наивный ухажер, вновь начисто забывший
Уроки скорби высохших ручьев,
Так сердце простака готово верить, лишь заслышав
Намеки ветра, кол-нидрей без слов
Про дождь, что и не вспомнит завтра,
Как свежесть и прохладу обещал
И небеса, играясь тучами азартно,
Неверными тенями устилал.

На пустырях белеют огоньки морского лука,
Подняться на носочки норовя,
Как будто притяжения закон им не наука,
А важен лишь закон календаря.
И перелетных птиц блуждающие стаи
Все шлют на юг за клином клин,
Как острием копья пронзая дали
И в сердце поселяя сплин.

Осенний день необходим земле, прожженной солнцем,
Как высохшей душе нужна любовь -
Чтобы подобно каплям олеандра
Вновь в вены гнать живительную кровь;
Чтоб на луга ее и на леса навесить
Стелящихся теней шелковую фату
И снова прошептать: «арей ат мекудешет»,
Когда собьют ветра элульскую жару...

Корейская новелла קאָרעישע נאָוועלע

2008-12-30T11:47:00.003+02:00

Эм. Казакевич

перевод с идиша: Берл Кедем

На соломенной циновке
Я раскинулся устало,
Ты сидишь напротив молча
И играешь на гитаре.
Ярко красным за оконцем
Умирает тихо солнце.

Как-то все тоскливо-серо
И на сердце тянет нудно,
Ты – корейская девчушка,
Я – в молчании – как Будда.
И меня ты удивляешь,
Тем, что идиша не знаешь.

Пахнет Азией твой голос –
То молитвой над свечами,
То дремучим серым камнем,
Испещренным письменами:
«Альхазмика, мшхеньо веда
Обсимид, дебарум мнеда…»

Волос твой – крыло воронье,
А гитара – многогласна.
Губы – как лебяжье сердце,
И в глазах - алмазов ясность.
За окошком вечер хмурый
И скалистый брег Амура.

На соломенной циновке
Льется солнце светом белым,
Утонченным и красивым
Как корейская новелла;
Так спокойно, не переча,
Твои губы льнут навстречу.

Завтра ты помчишься в школу
Учить детей больших и малых.
Я отправлюсь на участки
Помогать справляться с планом.
И продолжим в буднях смелых
Мы корейскую новеллу.

На соломенной циновке
Свет расходится и тает,
И в амурских водах солнце
Утомленно исчезает.

THREE DREAMS

2008-10-12T07:10:00.006+02:00

Here and now, in this world

Ber Boris Kotlerman

We streaked through the dark, swallowing up the hundreds of kilometers between Göttingen and Trier in a few hours. The autobahn was empty, its cement walls on both sides of the road concealing lights that could have attested to the existence of points of human habitation in the murky universe. At times we felt ourselves in a nightmarish tunnel that promises no bright light at the end. It was the eve of September 11, 2001 the end of a particularly long day that began with a lively exchange of opinions about the presentiment of the Holocaust in Agnon’s writing, continued with a painful guided tour of sites related to the Nazi past in Göttingen, a tour that turned into a relentless argument over good and evil and everything in between, and ended in frantic reports of a plane that had split open the International Trade Center in the heart of Manhattan. At the end of that bizarre day, we sped towards a different but very familiar world that was again to reveal its true face as soon as the enormity of the catastrophe became known. The subject of our research, S.Y. Agnon, had arrived in Germany one year before the outbreak of World War I, which was to change the face of Europe. At that point we were inclined to see in almost all of our experiences in the land of Ashkenaz and its satellites portents of one kind or another of something awful and inescapable that could happen at any given moment. Each one of us – Hillel Weiss who grew up and was educated in the Land of Israel; Avraham Yosef, a native of Rumania whose populace knew how to laugh out loud even during periods of disaster, and I, a product of the Soviet Union which progressively went to pieces before my eyes – tried to make sense of the new situation on the basis of the life experience that he had accrued. Our conversation was constantly being interrupted by panicky phone calls from home: our frightened relatives demanded that we return immediately to Israel, although the airfields had all been closed down. We promised to make every effort, and meanwhile continued to make our way to Trier where another conference was scheduled for the following day on Yiddish culture, that is, the integration of the Jews into the calamity-ridden European landscape. We were tired and irritated, we alternately laughed and sank into momentary melancholy and during those hours managed to touch upon various and sundry topics that arose on the background of an implausible mélange of Agnon scholarship, our consequent tour of Europe in its tracks, and the Twin Towers catastrophe all at once. The notes scattered from heaven with their Divine edict “Po-lin”[1] mingled with the road signs pointing towards the “Gedenkstätte”[2], Dachau near Munich. The Strypa River of Agnon’s hometown, Buczacz, emptied directly into the majestic Rhine. The last Jewish lecturer to be fired from the University of Göttingen - only in 1938, since he had fought for Germany in Word War I - moved to Poland where he promised its rulers that he would pray for rain in due season. And the residents of the Bavarian village of Schopfloch who speak the secret language of Lachoudish all urged us “Stray not after your heart and after your eyes which you stray after”.
Towards midnight we collapsed onto our beds in a random hotel on the main road at the entrance to Trier, but the experiences of the day that had just come to an end, remaining forever in the memories of millions of people, refused to let go of us even in sleep. Each one of us dreamed his own dream, but these individual dreams met at some point in a malicious intent to heighten the nightmare of the reality.

The dream of Hillel Weiss, also known as ‘Professor’

Buczacz looks exactly as it did in the old picture from the early 20th century in the “Book of Buczacz”. You can make out the monastery wall on the road to the Fedor Forest, the headstones in the Jewish cemetery on the side of the mountain, the spire of the town hall building, and the market square. Everything was intact, as we came to realize on our visit there in that summer of 2001, including the house of Agnon’s parents, the gymnasia where the future writer attended school, and even the large forest that became the mass burial ground of the Jews of Buczacz following the Nazi invasion. The Strypa River meandered through the middle of the town, partially hidden by the weeping foliage. It was peaceful and quiet. Suddenly clouds burst forth out of nowhere and covered the blue sky. A heavy shadow fell over the market square, completely eclipsing the synagogue standing at its edge. Because of this we were forced to touch down and walk the entire exhausting climb from the bridge over the river to the marketplace. There were not many people there. A tall, husky old man in a red shirt belted with a simple rope started at us, taking in our kippot and our clothing until he understood something and ran off shouting “Rabin, Rabin”. The street cats also recognized us and lowered their gaze. We had not eaten since the previous day since it was Tisha B’av. On the way we made a calculation and it turned out that the Great Synagogue in Buczacz was to mark its 300th anniversary on that very day. This discovery gave the milieu a great cosmic significance. We longed already to see the monumental walls – do they still shed a tear on the day commemorating the Jewish national destruction, as Agnon recalled from his childhood? Does a ray of light from the Land of Israel still find its way into the interior through the round window above the Holy Ark? And perhaps the letters of the Hebrew alphabet still hover over the prayer hall?

We passed among the improvised stands offering their meager and unappealing wares – wilted cucumbers, radishes tortured into bundles, small, sour apples, and above all, potatoes. Peasant men and women followed us with their glance. From the direction of the synagogue burst a strange noise. We drew closer and saw two huge bulldozers demolishing walls. Fragments of glass and floor tiles, chunks of plaster and slabs of wood filled the plaza in front of the synagogue. No walls were left, and only a few pillars of varying heights still stood, extending their hands heavenward in mute prayer. We stood facing this picture of the End of Days, and the bulldozers continued their work. The locals began to gather around, and someone yelled something to the bulldozer operator. The workman didn’t hear because of the noise, and he cut the engine. One of the locals ran up to him and whispered something in his ear. The workman took his coat, clambered down off his high perch, looked at us in terror, and signaled to his comrade operating the second bulldozer. The two exchanged a few words, and suddenly vanished from the site. The crowd retreated, whispering “Zhidi, Zhidi”. I couldn’t move my feet which seemed to be made of cotton, as happens in dreams. I violently tore them from the ground, overcoming the sense of profound despair that gripped me, and walked into the wreckage. The inner partitions had been totally demolished, and you couldn’t tell what had been there before. In the middle lay a pile of red tiles that had apparently fallen off the roof. I lifted one tile and then another, and it was then that I noticed a handsome stone staircase that led to a basement. I went down the stairs and found myself facing an oak door. I pulled the handle but the door didn’t budge. I peered through the keyhole and could not believe what I saw: A spacious prayer hall lay there behind the door, its corners obscured in the darkness, four pillars in the middle, and between them a tall Ark, upon which was mounted an eternal light casting a circle of light around it. Here was the Great Synagogue - it had gone underground and hidden itself until our arrival! I yelled with the sheer joy of this astounding discovery, and my shout collided with another shout that was coming from directly opposite. I opened my eyes and saw Avraham Yosef jumping out of bed with a terrifying shout.

The dream of Yosef Abramovitz, also known as Avraham Yosef

The Alps were so lovely that it was impossible to describe them in ordinary words, almost like the Carpathian Mountains. Snowy hills and huge pines towered majestically. An infinite silence prevailed around. Only the growl of our car’s motor as it wended its way up the narrow mountain road interfered with this celebration of silence. A dybbuk of adventure which is in fact the evil inclination disguised in a Purim costume led us further onward towards Innsbruck. I decided not to get out of the car until the situation in the world became clearer. From fragments of reports over the radio in English and German we understood that World War III had begun, and it was only a matter of time before we would be caught here, far from our little country. I had no problem going up to Heaven and looking from above at ourselves and this mountainous land. I rose above the car and saw that for now, everything was quiet but I knew for certain that this was illusory. I only fortified my resolve not to leave the car under any terms and not to let the crazed world penetrate my private space. And that is what I did when my friends parked the car under one of the walls of the old city of Innsbruck. They left me there alone and went off to slake their thirst for new places before the war destroyed everything, as they put it.

I closed my eyes and remembered my last class reunion in the city of Iaşi, Romania. My classmates, today respectable people with families and paunches, carried on like small children. We wandered the streets of the city, singing, and telling jokes without a let-up. Some of the passersby smiled at us, some turned reproachful gazes on us and one priest decided that it was time to give us a taste of his sermonizing to bring us back to the straight and narrow. He looked me straight in the eyes, but before he managed to arrive at any conclusion about me, I was already far away. Had I been insolent to him in some way? I have no recollection. I opened my eyes and suddenly saw him through the car’s front window. His face was contorted with rage and he was apparently cursing me although I couldn’t hear him because of the closed windows. His lips moved rapidly. In one hand he held a large cross and in the other was a picture of a bearded Jew. In contrast to the raging priest, the face of the Jew conveyed serenity, somewhat sad. I looked through the window and saw other pictures of this Jew which were staring at me from the tall steeples behind the wall of Innsbruck. On one of the pictures was written in Latin “Jerusalem”. I understood the hint. “We have to get home as quickly as possible!” I wanted to get out of the car and run, but I couldn’t open the door. My hands refused to obey me. I became very weak. The priest went on muttering through the window, I went on struggling helplessly with the door, until I let loose a shout that made the universe quake. In response the priest shouted back and then immediately disappeared and in his place I saw Hillel Weiss in that stifling hotel room.

The dream of Ber Boris Kotlerman, also known as Dov-Ber

From a distance the red-roofed city of Rottenburg looked as though it were in flames. As we drew closer, the fiery red subsided and we began to notice the small details that made up its architectural ensemble – towers, small windows, rain gutters, and the like. A thick serrated wall surrounded the city. A wooden bridge suspended by rusty chains led to the arched doorway. We left the car and went on foot towards the door. It was early morning but crowds of people were already entering and leaving through the gates of Rottenburg. They were dressed according to the best tradition of the Middle Ages, and some were dragging woven baskets. We were not surprised since we had seen a notice on the entrance to the city announcing a fancy dress carnival. A monk in black with a tonsure and a bucket of water lightly climbed the steps on the city wall and disappeared between its notched teeth. The gatekeeper was dressed in a strange helmet made of cloth. He signaled us with his sword and we entered the city. We sought out a synagogue or a quiet corner where we could recite morning prayers. The city was teeming with people. Right in the middle of the street something was cooking in enormous frying pans. At every step beer was being sold from the keg. We went over to a public bench, turned toward the rising sun, and took out our prayer shawls. No one paid us any attention, as though we were not even there. They must have thought that we, too, were in costume. Suddenly we noticed around us other Jews who were draped in white cloth. They were praying silently and only sporadically we heard the words “Leolam ulolmei olmaya…”[3] This, too, did not arouse any particular interest among the crowd which was busy preparing for a long market day at the fair. We had almost finished our prayers when from the clock tower opposite came the deep, heavy sound of a large bell. I looked up and saw a small door open in the clock itself. Out of the door came a small figure with a moustache. The figure was holding a large bottle of wine. He pressed the bottle to his lips and in one long "Meistertrunk"[4], downed the beverage. I dragged my gaze away from this entertaining little man and noticed that the Jews around me had disappeared. My friends had also vanished with them. In fact they had not really vanished but had become very tiny and distant, and I myself was standing on the edge of the clock, near the mustached Mayor of Rottenburg holding a bottle of wine. The Mayor held out the bottle to me and I saw that it was full again. I was apparently participating in some stupid competition. I wanted to put my hands into my pockets, I stepped backwards and lost my balance. For a moment I swayed above the abyss, and then with a great scream, I began with terrifying slowness to fall off the tower. The crowd down below screamed back at me…
▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪▪

For a while we all screamed together, Hillel Weiss, Avraham Yosef, and I. It was about two in the morning and the hotel was in state of deep slumber, and with it, this whole part of the world up to the Atlantic Ocean. Suddenly everything began to move, doors slammed, telephones rang. We couldn’t get to sleep any more. We turned on the television. All of the channels showed the two planes that destroyed the Twin Towers in the middle of New York. Again and again the planes pierced the soft body of the towers which stood just a little longer and then collapsed like a house of cards. There were reports of thousands killed, of the fall of a third plane near the Pentagon, of the closing of air space almost everywhere. It was not another planet and it did not happen a thousand years ago. Not even 60 years ago. This was here and now. In this world.

___________________

[1] Hebrew for ‘Poland’, and a pun on the phrase “stay here’.
[2] City of Memory (Germ).
[3] from the Kaddish, prayer recited for the dead.
[4] swallow (Germ)

קוידערוועלש КОЙДЕРВЕЛЬШ

2008-07-13T10:29:00.005+03:00

בערל קאָטלערמאַן

קוידערוועלש

אָדער

דער בייזער מארשאלעק

(פראגמענט פון דער גראָטעסק-נאָוועלע)

ברוכים הבאים מענער און פרויען
דאס נייע ביכעלע אנטשויען
איין מעשה נפלא

ק ו י ד ע ר וו ע ל ש

קליין און גרויס, קלוג און דול
יעדער וועט מיט לאכן פול
און א ביסל מוסר לערנען
ווי עס האט דא אויסגעטראכט
ניט געשלאפן טאג און נאכט
אייער דינסט און אייער פריינט
דער וואס שרייבט מיט לינקער האנט
און איז אייך שוין לאנג באקאנט

פה ק"ק דעופרים
בשנת תשס"ז ליהודים

קוידערוועלש האָב איך זיך אויסגעלערנט בייַם זיידן ע"ה, ווען מיר האָבן זיך געדרייט אויפן טייַך. מיר האָבן געוואוינט אינעם פאַרוואָרפענעם ישוב אַמורזעט לעבן דער כינעזישער גרענעץ. דאָרטיקע זקנים האָבן געהאַט אַ מאָדנע געוואוינטקייט צו ריידן צווישן זיך אויף יענעם אוראַלטן לשון. ס'איז אַרומגעגאַנגען אַ קלאַנג, אַז דער נאָמען פונעם ישוב אַליין, אין וועלכן ס'האָט זיך קלאָר געהערט עפּעס זאַטס און לאַנדווירטשאַפטלעכס, האָט אויך געשטאַמט פון יענעם לשון. נאָר קיינער האָט ניט געקענט דערקלערן זייַן אמתע משמעות. דער זיידע מיט נאָך עטלעכע פרייַנד זייַנע האָבן געהאלטן אין איין כאַפּן פיש אויפן טייַך גאַנצע וואָכן, און ווען איך בין אַ ביסל אונטערגעוואַקסן, האָבן זיי אָפט מסכּים געווען מיך מיטצונעמען. איך געדענק וואונדערלעך קלאָר דעם צעבראָכענעם שליאַך, וואָס פאַרענדיקט זיך פּלוצים בייַם שאַרף־אָפּגעריסענעם ברעג פונעם פול־ברייטן טייַך. אָט דאָס בילד האָט בייַ מיר תמיד פאַרכאַפּט דעם אָטעם: נאָר וואָס האָבן מיר זיך געטרייסלט אינעם שמאָלן אויטאָ איבער די קאָלדאָבינעס פאַרבייַ דעם הויכגראָזיקן פעלד און פּלוצים – שוין: עס יאַווען זיך די בלויע כוואַליעדיקע רחבות, אין וועלכער עס שפּיגלען זיך אָפ פרילינגדיקע וואָלקנס, וואָס יאָגן זיך אין הימל ווי פאַנטאַסטישע חיות. און אויפן צווייטן ברעג – די וואַלדיקע סאָפּקע, האלב־וועלט די גרייס, ווי עס האָט מיר דעמלט געדאַכט, מיטן הויכן ראַדיאָטורעם אויפן סאַמע שפּיץ. די סאָפּקע האָט מען געקענט זען אויך פונעם ישוב, אָבער דאָ האָט זי זיך אַרויסבאַוויזן אין איר גאַנצער פּראַכט. מאָדנע, ס'איז מיר קיינמאָל ניט אייַנגעפאַלן אַרויפצוקריכן אויף איר. אפשר צוליב דעם וואָס די דערוואַקסענע פלעגן באַטראַכטן זי מיט גאָר גרויס שווייַגעוודיק אָפּשיי?
אויפן פישפאנג־אָרט פלעג יעדערער צוטרעטן צו זייַן פליכט: אַרייַנשלאָגן פלאָקנס פאַר דער ביידל, צונויפקלייַבן טרוקענע צווייַגן פאַרן שייַטער, צעלייגן ווענטקעס, האָקנדלעך, זינקלייעלעך, לאָקערלעך און צעוויקלען נעצן. איך בין געווען דער בעל־הבית איבער דער "פראָש" - א קליינע לופט־פּאָמפּע, וואָס מ'האָט מיט איר הילף אָנגעבלאָזן די גומענע שיפלעך. די אַרבעט איז געווען גרינג און פריילעך. איך האָב געמוזט שפּרינגען מיט צוויי פיס אויף דער "פראָש", וועלכע האָט געטריבן לופט דורך דער קישקע צו דעם שיפל־קערפּער וואָס האָ געהאַלטן אין איין וואַקסן ווי אויף טייג. איך האָב געהאַלטן אין איין שפּרינגען און שפּרינגען, ביז דער זיידע האָט גענומען פאָכען מיט די הענט מיר אין פּנים שטאַמלענדיק זייַן באליבטן כישוף־שפּרוך: "שאַ, סעטיצאַכיישעך!" מייַן אויער האָט געהאט אַרויסגעכאַפּט פון דעם שפּרוך דווקא אַ רוסיש וואָרט "פּטיצא", פויגל, און איך פלעג מאָמענטאל ווערן צוגעשמידט צו דעם אָרט, האָבנדיק מורא פאַר זייַן אימהדיקן פויגל. ער האָט זיך מיר אויסגעמאָלט ווי אַ מין קוידערוועלשער "עוף־החול", נאָר שרעקלעכער.
דער אמתער פישפאַנג הייבט זיך אָן ווען ס'ווערט שוין חושך. דאַן שטעלט מען נעצן פון שיפלעך ממש אינמיטן דעם שנעלן שטראָם. דאָס געזעץ פאַרווערט כאַפּן פיש מיט נעצן, און מיר האָבן זיך באַנוצט מיט זיי בגניבה. בייַטאָג פלעגן מיר מערסטנס ליגן בייַם שייַטער, עסן, טרינקען (איך פלעג באַקומען, פאַרשטייט זיך, בלויז לימאָנאַד) און שמועסן. יענע טעג מיטן זיידן און זייַנע חברים בייַם טייַך האָבן פאַרזייט אין מיר מייַנע גאַנץ אויבערפלעכלעכע קוידערוועלש קענטענישן. אמת זאָגנדיק, נישט אַלץ האָב איך תופס געווען אין זייערע רייד. וואָרשיינלעך, גאָר עלעמענטאַרע זאַכן זענען צו מיר גאָרניט אויסגעמיטן דערגאַנגען. אַזוי אַשטייגער, נישט אינגאַנצן פארשטענדלעך איז מיר געווען, פארוואָס דער געהיימנישפולער טייַך סמבטיון, וואָס פליסט דאָך ערגעצוואו ווייַט, האָט זיי אזוי פעסט פאַרהאַקט דעם וועג אויף צוריק צו זייערע נאָסטאלגישע זשיטאָמירן, קאַמענצעס און ביאַליסטאָקן. פון צייַט צו צייַט, ווערנדיק שטאַרק אויפגעלייגט, פלעגן זיי אָנהייבן גאָר מאָדנע שפּילן. אַמאָל, געדענקט זיך מיר, האָבן זיי אויסגעקייַקלט פון טרוקענע גראָזן אַ ליאַלקע אין גרייס פון אַ מענטשל. די ליאלקע, וואָס זיי האָבן זי אָנגערופן "האָמין", האָבן זיי אָנגעטאָן אין אלטע צעריסענע הויזן, אַ העמד און אָנגעהויבן זי אריבערוואַרפן איינער דעם צווייטן מיט געלעכטער. דערנאָך האָבן זיי אויסגעמייסטרעוועט צווישן צוויי ביימער א מין תליה און אויפגעהאָנגען דעם "האָמינען" נעבעך. די ליאַלקע האָט זיך געדרייט אויפן ווינט ביזן אָוונט, דאַן האָט מען זי אַריינגעוואַרפן אין שייַטער אַרייַן.
ווען דער זיידע פלעג זיך פאַרטראַכטן האָט ער געהאַט אַ טבע צו מאָלן מיט אַ האָקן אויפן נאַסן זאַמד פירקאנטיקע געקינצלטע אותיות. אויפשריפטן אויף קוידערוועלש האָבן זיך אויך געפונען אויף די שטיינערנע מצבות, צעוואָרפענע דאָ און דאָרטן לענגויס די ברעגן פון אונדזער טייַך. ווען מיר זענען פאַרבייַגעשוואומען אַנטקעגן זיי אין די שיפלעך, פלעגן די דערוואַקסענע כסדר זיך אָפּווענדן אין אַן אַנדער זייַט און עפּעס מורמלען אונטער דער נאָז. די מצבות זענען געווען פאַרדעכטיק ענלעך אויף אַ שטיוול. ווען אַ שטראָם פלעג אונדז אמאָל צויאָגן נענטער צום ברעג, האָט מען געקענט דערזען אויף די אָפּגעשיילטע פון דער נאַסקייט שטיינער פון די "שטיוולען" צוויי באַשטענדיקע סימנים, פון וועלכע איינער איז געווען ענלעך צו א מענטשלעכן אויער און דער צווייטער – צו דער מצבה אַליין. דער זיידע האָט מיר דערקלערט, אַז אָט די סימנים לייענט מען אויף קוידערוועלש "פ" און "נ", הייסט עס "פּה נקבר..." – "דאָ איז באַגראָבן..." מיט א געהיימען קול האָב איך עס איבערדערציילט די קינדער פון אונדזער הויף (וועלכע האָבן טאַקע אָפט אויסגענוצט די צוויי אותיות פאַר אַוועקצושיקן איינער דעם אַנדערן וואו דער שוואַרצער פעפער וואַקסט), נאָר זיי האָבן מיך אָפּגעלאַכט.
מייַן קינדישער זכרון האָט אייַנגעזאפּט אַלץ ווי אַ שוואָם, און באַלד האָב איך שוין געקאָנט דורכלייענען די קעפּלעך אין דער היגער קוידערוועלשער צייַטונג, וואָס האָט זיך ספּעציאַליזירט אויף די פראַגעס פון לאַנדווירטשאַפט, פישפאַנג און פיצוכט און געווען פאַרשפּרייט אומזיסט אין קראָמען, וואו מ'פלעג געוויינלעך אייַנוויקלען אין איר פיש און אַנדערע פּראָדוקטן.
קיינער בייַ אונדז האָט קיינמאָל ניט געפירט קיין חקירות איבער דעם אָפּשטאַם פון קוידערוועלש, און איך בין תמיד געווען זיכער, אַז דאָס איז אַ גאַנץ לאָקאַלע דערשייַנונג. אויך שפּעטער, שוין נאָך מייַן פאַרלאָזן דעם ישוב, האָב איך מער ניט געהערט די דאָזיקע שפּראַך.

See the full text

http://yiddish-almanach.org/wp-content/11_103-137.pdf

Дело Рабиновича (фрагмент из еврейско-монгольско-китайского детектива)

2008-05-25T21:30:00.009+03:00

Берл Кедем

"Томашинский распахнул полушубок, стянул с головы шапку и присел на край стула напротив рабби Дайны. Заглянувшую вслед за ним Ривку Рабинович рабби жестом попросил остаться за дверью. Тощий писарь – сойфер Нафтали из беженцев обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать. Рабби Дайна прочистил горло и проговорил:
- Итак, уважаемый, ваше имя - Менахем-Мендель бен реб Шолем Томашинский?
- Да, точно так. Менахем-Мендель сын Шолема Томашинского из Монастырщины, что в Галиции. В прошлом – подданный Австро-Венгрии, а теперь уж и не знаю к какой стране себя приписать.
- Вы утверждаете, что можете засвидетельствовать смерть э… Аврома бен Нотэ Рабиновича?
- Дело в том, - ответил Томашинский, - что вот уже без малого десяток лет мы вместе стараемся, что называется, на общей ниве. Не сказать, что за это время мы стали близкими друзьями. Человек он жесткий и замкнутый, одно слово – "кацав", его и жена так иногда звала. Но вместе мы провели не одну удачную сделку, случались и неприятные моменты, особенно в последнее время. Мы часто направляемся в дальнюю дорогу вдвоем – мало ли что, но на этот раз так вышло, что мне нужно было срочно по делам выехать в… ну не важно, в общем, Рабинович поехал в Монголию один. А через неделю вернулись сопровождавшие его буряты и рассказали, как его вместе с телегой похитили бандиты. Со слов бандитов стало ясно, что они из отряда некоего атамана Камышина. Бурятов прогнали, и они решили переждать какое-то время в уртоне Мандагал. В тот же день, вернее, ночь бандиты вернулись в повозке Рабиновича, но самого хозяина в ней уже не было. Вся телега была в крови, но сложно сказать, кому принадлежала кровь, потому что бандиты тоже были ранены. Кстати, на днях один русский железнодорожный инспектор из Хайлара рассказал мне со слов некоего монгольского милиционера, что якобы два монгола из Мандагала видели, как русские бандиты убили Рабиновича. Эти монголы вроде хорошо его знали, они его называли «харá орóс» – черный русский. - Томашинский на миг задумался. – Не знаю, откуда у него такие подробности. А я после разговора с бурятами отрядил их назад на место похищения. И вот что выяснилось: два монгола из Мандагала нашли на том месте человеческий череп с золотым зубом в верхней челюсти. Зуб они, естественно, вырвали и преподнесли в дар местному шаману, который у них вроде святого. Может, это даже те двое, что видели, как убивали Рабиновича. А череп – понятно, без зуба - буряты привезли сюда. Так вот, у Рабиновича был золотой зуб как раз в том же месте, и многие могут это с легкостью подтвердить. Может, принести череп?
Томашинский с готовностью приподнялся со стула. Рабби Дайна поморщился и покачал головой.
- Нет, сделайте одолжение. Нужно его как можно быстрее захоронить. А что, ваши буряты уверены, что череп был найден именно в том месте, где произошло похищение?
- Да они ориентируются там как у себя дома! Каждый камень знают, каждую тропку. И монголы то же самое. Если они говорят – значит, так и есть.
- А у шамана они видели золотой зуб?
- Он его повесил себе на шею на шнурке и так и ходит. Теперь это один из его амулетов.
- А где, вы говорите, был у Рабиновича золотой зуб?
- В верхней челюсти справа, он еще в Киеве вставлял, давно, до приезда сюда. Так он рассказывал.
- Ну хорошо, зовите второго свидетеля. Нет, подождите!
Рабби посмотрел на Томашинского и неуверенно спросил:
- Сколько дней, по вашему, прошло, между предполагаемым убийством Рабиновича и обнаружением его э… черепа?
- Ну, максимум дня три…
- Как же тело так быстро превратилось в скелет и… где другие части?
- Да оно уже на следующий день стало скелетом. Это волки, они в несколько часов обгладывают труп. А кости они должно быть растащили по округе. Там, собственно, многие, так сказать, хоронят таким образом своих близких. Просто выносят мертвого в степь. Хотят, чтобы душа побыстрее освободилась от плоти и подготовилась к перерождению.
Рабби устало прикрыл глаза и замолчал. Томашинский поднялся и направился к выходу. Мимо него боком протиснулся в дверь худой еврей в роговых очках и картузе с опущенными бортами. Он быстро подошел к столу и хотел что-то сказать, но рабби показал ему рукой на стул. Еврей присел, держа спину неестественно прямой.
- Ваше имя Екусиэль-Ицхок бен реб Мойше Фурсман?
- Да, Екусиэль-Ицхок…
Сойфер застыл с пером в воздухе, вопросительно глядя на Фурсмана, и тот поспешно добавил:
- Екусиэль, да, Ицхок. Сын Мойше и Двойры Фурсман из Одессы. В Маньчжурии я недавно, примерно года два. А до этого проживал в Иркутске, часто наведывался в Ургу. Ну и тут бывал, конечно.
- Что вы знаете о смерти Аврома бен Нотэ Рабиновича?
- Рабиновича? Я его видел в последний раз до исчезновения у Давиндала, монгольского скотовладельца по ту сторону границы. Мы договорились, что я доставлю его овчину сюда, в Маньчжурию, а он мне за это тоже окажет кое-какие услуги. Потом он уехал – сказал, домой. А позже, дня через три, приезжали на автомобиле из аймака, все расспрашивали. Там был один монгольский милиционер из Урги, из красных. Он мне рассказал про найденный череп, который буряты потом увезли, и еще показал рукав от нательной рубахи и кусок материи от неё же, вроде бы найденные вместе с черепом. А я этот рукав сразу узнал – Рабиновича это рукав, у него все рубахи такие, из серафинки, в полоску и с пуговками. Он и был в ней, в этой рубахе, когда я его видел в последний раз. Вот, наверно, и все.
- Каким образом вы видели на Рабиновиче нательную рубаху, когда её носят под всеми одеждами?
- Так в юрте же жарко было. Он и ворот расстегнул. Да у него все рубахи такие – из серафинки, в полосочку и с такими пуговками.
- А откуда вам известно, что все рубахи Рабиновича такого именно сорта?
- Он их всегда дюжинами покупал. Вот и эти купил год назад, я его встретил в Харбине, в галантерее у Фельдберга.
- Ну ладно. А милиционер вам не сказал, где точно нашли рукав?
- Там же, где и череп. Они специально взяли с собой тех монголов из Мандагала, которые нашли череп.
- Хорошо, вы можете идти. И позовите мне кого-нибудь из Рубинчиков.
Фурсман поднялся и задумчиво направился к выходу. Внезапно остановившись, он повернулся к рабби Дайна:
- Кстати, тут поговаривают, что Рабиновича убили из мести. Он все судился с каким-то унгерновским есаулом из-за отобранных у него овец. Но точно мне про это дело не известно.
Открыв дверь, он позвал Рубинчиков, и оба брата тут же возникли на пороге.
- Пусть кто-то один войдет, этого будет достаточно.
- Да как же… - возмутился один из братьев. – Мы же ведь вдвоем были, нас чуть не убили! Обоих!
Рабби махнул рукой сойферу: записывай, мол, и попросил братьев представиться.
- Я вот Дувид, а это Рувим. А отец наш, да продлятся его дни, - Эфраим Рубинчик из Шепетовки.
- Что вам известно о местонахождении Аврома Рабиновича?
- Благословен судия праведный… Нас в низовьях Керулена, на одном из уртонов недалеко от Мандагала схватили не то колчаковцы, не то унгерновцы - их не разберешь. Хлестали нагайками, обещали убить, как они это делают со всеми нашими. Так один из них и сказал: «Мы тут одного намедни кончили – вашего семени». В конце концов у нас забрали все деньги и даже верхнюю одежду, связали и бросили в какой-то сарай. А к вечеру пришел хозяин уртона, открыл дверь и сказал, что «оросы» ушли на восток.
- Вы полагаете, что тот якобы убитый бандитами еврей – это Рабинович?
Братья смущенно переглянулись. Ну, в общем, а кому еще быть, как не ему? Всех торгующих с монголами мы знаем наперечет. И никто не пропал в то время, только вот Рабинович."

"Рабби Дайна задумчиво глядел на обложку принесенного кем-то харбинского журнала «Сибирь-Палестина». Дело Рабиновича было не таким уж и легким, как это могло показаться. Признать человека мертвым – дело исключительной важности. Допустим, он пойдет на это и объявит Ривку Рабинович вдовой. Она, конечно же, скоро снова выйдет замуж, у неё родятся дети. И тут вдруг окажется, что Авром Рабинович жив. Что будет с детьми? Они навеки останутся незаконнорожденными – мамзерами, и будут отторгнуты от общины Израиля.
В сущности, серьезных свидетельств было два – братья Рубинчик однозначно не годились даже в качестве косвенных свидетелей. Ведь кроме того, что бандиты не сказали им, кто убит, их явно пытались запугать, чтоб побыстрее отдали деньги. С одной стороны, заявление братьев о том, что они знают всех торговцев с Монголией, и никто не пропадал в эти месяцы кроме Рабиновича, основывается на одном старинном правиле. Сказано, что если пропал еврей в пути, по которому шел из одного места в другое, а после того на этом пути был найден неопознанный труп, то Тора учит, что это тот самый пропавший - при условии, что пропавший нигде не объявился. Действительно, местонахождение Рабиновича неизвестно, однако труп, по существу, не найден. Рубинчики трупа не видели, не видели они и черепа. Череп видели язычники - буряты и монголы, они рассказали о нем Томашинскому, и только в связи со свидетельством последнего свидетельство Рубинчиков приобретает некий смысл. Но поскольку свидетельство Томашинского можно лишь отнести к косвенному свидетельству - «снифу», то свидетельство Рубинчиков, как свидетельство третьей степени, само по себе бессмысленно.
Итак, остаются Томашинский и Фурсман. Томашинский, понятно, сам черепа не находил, но видел некий привезенный бурятами череп, в котором не хватало зуба точно в том месте, где у Рабиновича был золотой зуб. Нужно еще будет опросить людей по поводу этого зуба, однако если предположить, что в наличие у нас непреложный факт, то это еще один «сниф». Правда, золотой зуб в качестве явной приметы не годится. Явная примета, «симан мув’ак» - это то, что есть у одного на тысячу, а тут – сколько сегодня людей в этих краях ходят с золотыми зубами в верхней челюсти! Другое дело – рукав от рубахи Рабиновича, который собственными глазами видел Фурсман. Он же – последний, кому довелось видеться с самим Рабиновичем, за день до предполагаемого убийства. Рукав нашли рядом с черепом, поэтому при учете черепа и отсутствия в нем золотого зуба как «сниф» можно считать рукав за «симан мув’ак» и на этом основании признать Рабиновича мертвым, а его жену – вдовой.
Рабби Дайна удовлетворенно откинулся в кресле. Кажется, выход найден. Правда, стоит подождать еще немного – вдруг все же Рабинович каким-то образом уцелел. Можно только представить, как будет выглядеть рабби в таком случае! Стоп. Значит, все же какой-то шанс на то, что он жив, существует? Дайна потер лоб. Что у нас есть? Бандиты, пропавший еврей, место исчезновения, найденный там череп, отсутствующий золотой зуб, рукав его рубахи, свидетельство язычников… Да, еще рассказ монгольского милиционера русскому инспектору. Фактов много и все указывают на то, что Рабиновича нет среди живых. А вдруг череп не его? А может, он был ранен, и его нательная рубаха пошла на перевязку? Но где же он тогда сейчас? Ведь сказано: если еврей пропал в пути, по которому шел…"
Рабби Дайна решил, что лучше не рисковать и спросить совета у рабби Кисина, и принялся за составление письма в Харбин. Ответ пришел уже через неделю – почтовые услуги на КВЖД действовали отменно, несмотря на смутные времена, да и рабби Кисин прекрасно понимал неотложность решения проблем такого рода по горячим следам.
В принятых цветистых выражениях рабби Кисин выражал свое почтение молодому коллеге, да горит его свеча, и жаловался Дайне на головные боли, которые, по его словам, в последние дни отпустили, но все еще не дают ему возможности как следует сосредоточиться на таком требующем изучения и много внимания деле, как освобождение агуны. «Если бы были в наших пределах великие в Торе раввины, - писал Кисин, - я бы уклонился от выражения своего мнения в этом чрезвычайно серьезном деле. Однако в связи с отдаленностью данного места от центров Торы в России и Польше и с тем, что не к кому обратиться в этом районе с подобными вопросами, я нашел должным выразить свое мнение по этому вопросу после некоторого просмотра Гемары и законодателей – и поможет мне Б-г, да не оступлюсь в вопросе Галахи». При этих словах рабби Дайне стало жарко. Если по мнению Кисина тут требуется настоящий мудрец, то каким же смешным может показаться предложенное им, Дайной, решение?
«Итак, - писал Кисин, - некто реб Авром бен реб Нотэ Рабинович из жителей Маньчжурии отправился в Монголию по торговым делам и вот уже три месяца, как потерялись его следы и прошел слух, что он был убит в Монголии бандитами, и о том принял досточтимый рабби Дайна свидетельство.
Реб Менахем-Мендель Томашинский засвидетельствовал, что буряты рассказали ему, будто видели, как грабители взяли с собой Аврома Рабиновича, и потом видели тех грабителей по возвращении назад, а хорошо им известного Аврома Рабиновича с ними в телеге не было. А между тем прибыли на то место братья Рубинчик, и бандиты вознамерились их убить и сказали им, что одного еврея уже нет в живых. После этого они ограбили их имущество. Видимо, бандиты имели в виду Рабиновича, поскольку другого еврея не было в тех местах. В соответствии с этим реб Томашинский послал бурятов на поиски пропавшего. Вернувшись, буряты рассказали, что недалеко от места под названием Мандагал они видели череп, а в черепе был вставной золотой зуб в верхнем ряду. Этот зуб вырвал из челюсти один монгол и передал его некому человеку, который у них за святого. После этого они привезли тот череп сюда, уже без золотого зуба. У Рабиновича же действительно был золотой зуб в верхней челюсти. Еще засвидетельствовал вышеназванный свидетель, что слышал от русского начальника, который слышал от монгольского милиционера, будто бы убили вышеназванного Рабиновича и что два монгола видели убийство.
Второй свидетель, реб Екусиэль-Ицхок Фурсман засвидетельствовал также, что после того, как буряты рассказали, что видели череп одного убитого, туда был послан автомобиль с шофером отыскать и привезти его для захоронения. Шофер, нашедший череп вблизи Мандагала, рассказал, что рядом с черепом находился рукав от рубахи и кусок ткани от той же рубахи. Все это доставлено в Маньчжурию вместе с черепом, и реб Фурсман признал, что это та самая рубаха, что была на Рабиновиче, когда тот отправился из Монголии обратно домой – из серафинки, как и остальные его рубахи, с полосками как на остальных рубахах и с пуговицами как на остальных рубахах. Он также слышал, что Рабиновича убили в Монголии из мести за то, что он судился с кем-то из-за стада овец, которых у него украли в прошлом году. Вот содержание свидетельств, которые снял досточтимый.»
Читая дальше, рабби Дайна медленно заливался краской. «И вот досточтимый обосновал свое решение остатками рукава от рубахи. По моему мнению, нет никакой возможности освободить агуну на этом основании - согласно заключению «Шульхан Орэх» о вероятности того, что рубаху могли одолжить, хотя свидетель и заявил, что Рабинович был одет в ту рубаху до отъезда из Монголии домой (даже если мы допустим, что вскоре после этого он не одолжил рубахи другому). Нигде в Гемаре и у законодателей мы не найдем по поводу вероятности одолжения, что речь идет об определенном времени: скажем, если прошло много времени, то тогда есть такая вероятность, а если мало, то нет. Но предположим, что нет никакой разницы, много или мало времени прошло, и что и при малом промежутке времени есть вероятность одолжения. В трактате «Нода бе-Иегуда»[1], раздел «сов» (400) параграф «самех» (60), правда, есть различие, идет ли речь до субботы или по прошествии субботы, поскольку не принято менять нательную рубаху во время субботы, - однако в наше время и в здешних местах такого различия, конечно же, нет, поскольку весьма распространено менять рубаху в субботу.
Поэтому как ни смотреть, вероятность одолжения отпадает только если свидетель лично опознал рукав или на этом рукаве была какая-то особая, явная примета - «симан мув’ак». Данное же свидетельство не разъясняет, лично ли свидетель опознал рукав (в любом случае, сложно себе представить, что свидетель видел раньше собственными глазами рубаху, которую носят под всеми одеждами и которую нельзя увидеть иначе как во время сна, да и тогда глаз не успеет её хорошо разглядеть). По всему видно, что свидетель основывается на той примете, что рубаха из серафинки, как и остальные рубахи, и с такими же полосками, а это весьма плохая примета, тем более, что рукав был найден не на нем, а рядом с черепом.
В трактате "Бейс Шмуэль"[2], раздел "коф" (100) глава "тес" (9), говорится, что и предметы, по поводу которых нет вероятности одолжения, как кошелек или кольцо, являются явной приметой только когда они найдены непосредственно на убитом, а не рядом с ним, что отмечено и в трактате «Гитин». И Раши объяснял, что если нашли «гет» в чьих-то вещах, то «гет» этот действителен, если вещи были внутри дома того человека, но даже и в этом случае никак не рядом с вещами. Если же нашли драгоценные камни рядом с кошельком, то они принадлежат хозяину кошелька, согласно Раши, только если мера приближенности - в пределах четырех локтей, а «Тосефта» вообще определяет максимум в один локоть и не более того. Свидетель же не прояснил, как близко находился рукав. Учитывая все вышесказанное, нет никакой возможности освободить агуну, а наоборот – запрещено по всей строгости. К тому же, рубаха – это не кошелек и не кольцо, по поводу которых нет вероятности одолжения, так что даже если и опознал бы свидетель рукав лично или была бы на нем явная примета, то и тогда нельзя опереться на такое свидетельство и даже использовать его как косвенное основание по причине вышесказанного».

примечания:

---------------
[1] "Нода бе-Иегуда" (1776) – респонсы пражского раввина р. Ихезкеля бар Иегуды Ландау (1713-1793)
[2] "Бейс Шмуэль" – комментарии на "Шульхан Орэх" польского раввина р. Шмуэля бар Ури Шрага Файвиш (1694-?)

ЙОСЕФ (фрагмент)

2008-05-09T15:42:00.004+03:00

Берл Кедем

«…и вот решили мы здесь, в стране дикой и неизведанной, подготовить все для тех, кто еще может спастись. Не мешкайте и собирайтесь вслед посланнику нашему и с Божьей помощью приведет он вас с миром к большой реке, а оттуда нужно подняться против течения по одной из малых рек до крепости, в котором мы сидим по суду и вере, и имя ей на святом языке Город-Крепость - Ир-Бира, а местный народ называет её Бира. Название такое дали мы, поскольку живем надеждой укрепить крепость нашего спасения и вновь подняться и служить Господу нашему, да будет благословенно святое имя Его, амен сэла. Страна эта и в самом деле оказалась ничьей. С одной стороны её окружают высокие горы, а с другой - река Черного Змея. Топкие болота нас не пугают, потому что мы поставили дома наши в сухом месте - на верхушке небольшой лесистой горы. В эти дни мы приступили, с Божьей помощью, к постройке дома собраний. А потому мы просим заказать для нас свиток, и к просьбе этой присоединяются мар Авраам бар Песах, мар Ханука ибн Ихья, мар Гдалья бар Биньомин, а также Булан, Кибар, Бойтыр, Хаким, Сурата, Купин и ваш преданный раб, нижайший Йосеф бар Исраэль…»

«…крепость наша находится на берегу быстрой горной реки, которую мы назвали Наар-Бира, то есть Река-у-Крепости, и которая впадает в реку Черного Змея в двух днях пути от нас. Пока стояли зимние месяцы, до исхода праздника Песах, мы предприняли несколько походов, чтобы наметить торговые пути. К северо-западу от крепости, в четырех дневных переходах, простирается цепь высоких лесистых гор, богатых зверем и древесиной разных сортов. Этим весьма красивым горам мы дали имя Красота Сада Божьего - Хен-Ган, поскольку никакого местного названия им нет. По пути мы пересекли множество малых рек. Нам не встретилось ни одного человеческого жилища. Дурзенские охотники утверждают, что сюда время от времени перекочевывают северные племена близкого им происхождения, однако надолго не остаются. На северо-востоке мы обнаружили еще одну довольно полноводную реку, которая замыкает наши пределы. Мы дали ей имя Акура, иными словами Вырванная-с-Корнем - в память о горькой судьбе изгнанников, вынужденных томиться вдали от родины и уповать на милость Божью, да будет благословенно Его святое имя…»

«…и выехали мы с отрядом лучников к Реке, и пересекли её на плавучем мосту – чтобы с почетом встретить караван изгнанников и укрепить их в надежде на Божью милость. Ибо все уже приготовлено и покрыты изнутри войлоком просторные дома для них. А в домах этих три стены из гладко оструганных дерев, а четвертая из неоструганных дерев – чтобы помнили о постигшем нас всех несчастье, о давнем и о недавнем, и чтобы ни на мгновение не забывали, что все в руках Всевышнего, благословен Он. А лучников мы взяли для доказательства мощи нашей и уверенности, а также для защиты от северных князей, которые проявляют беспокойство нашим присутствием. С князьями этими, сидящими у холодного моря, таково дело: на четвертом году нашего изгнания пожаловали их гонцы и заявили, что выбранные нами пределы принадлежат им по праву их отцов и отцов их отцов. Но если будем мы послушны воле князей, то ничего дурного нам не причинится. Воля же эта требует от нас выступать с ними в походы против сидящих по ту сторону реки Черного Змея. В доказательство преданности нашей они потребовали одного из нас, чтобы сидел в их стане. Таков здесь обычай. Поскольку вера наша не позволяет нам отдавать пленников, то послали мы с гонцами обоз с красной рыбой, и шкуры, и кожаные ремни, и вино, и мед. А пленника не послали…»

«…не знаю, услышишь ли ты меня, учитель и господин мой, ибо слаб человек в одиночестве своем, и только Всевышний может заставить горы плясать и реки повернуть вспять и развести воды морские мышцей своей простертой. А раб твой нижайший не в силах даже описать то, что он застал по возвращении из дурзенской страны в крепость спасения нашего, на которую мы возлагали такие надежды. Где найти слова, чтобы выразить тот ужас запустения и смерти, царящий отныне в нашем убежище? Никого не пожалели северные князья в подлом гневе своем, и теперь я как пес одинокий, разорвав одежды, брожу средь тел и руин. Днем я взываю «Эйхо?», а ночью плачу, приклонив голову к дорогой поклаже, которую я привез сюда напрасно для дома собраний. А вот что в поклаже моей, творение рук дурзенских мастеров: светильники, отрезы дорогих тканей, шкатулки, а также большой семисвечник из чистого золота, из цельного слитка выкованный, включая его основание, ствол и украшения в виде чашечек, шаров и цветков. А еще соткали дурзенские мастера по нашей просьбе плотную завесу из скрученных нитей льна, голубой шерсти, багряницы и червленицы, обрамленную бахромой и кистями из золотых нитей. А на завесе вытканы золотыми нитями Ворота милосердия, ведущие в Храм Всевышнего, что отстроится еще в наши дни нашими молитвами. А Ворота эти состоят из двойных шестигранных колонн коринфской бронзы, меж которыми помещены вазоны из тончайшего иерусалимского стекла, а в тех вазонах – вечно живые цветы. Колонны же соединены друг с другом резными арками из ливанского кедра, которые в свою очередь увенчаны капителью, вздымающейся вверх наподобие крыльев херувимов в святая святых. А с капители свисает покрывало тончайшего шелка, на котором выткано золотыми буквами «Вот ворота Всевышнего, праведники да войдут в них». Пол же Ворот выложен в два слоя золотыми брусками, каждый величиной с тэфах. И так искусно исполнили дурзенские мастера наш заказ, что хочется встать, вытереть слезы, и войти в Храм Царя Вселенной. И еще попросили мы мастеров вышить в центре завесы имя дома собраний нашего, и имя это – «Бейт Менахем», что значит «Дом утешителя».
И поскольку завещано нам жить, то по окончании времени траура я соберусь с силами и с Божьей помощью заново отстрою наш дом собраний. И будет, когда наступит вскоре время помазанника, и кость застучит о кость, и восстанут мертвые – то станет он им утешением.

нижайший Йосеф бар Исраэль,писано в месяц тишрей года нынешнего»

ШМУЭЛЬ ГАЛКИН שמואל האלקין

2008-04-17T01:21:00.007+03:00

перевод: Берл Кедем

און נאָכאַמאָל און ווידער – דו, און דו, און דו
אין האַרצן – קידער-ווידער, ווידער ניט קיין רו
און נאָכאַמאָל אין הייך דער זעלבער וואָלקן קרייַזט
און נאָכאַמאָל דער ווינט אויף שטורעם

ווייַזט

און איך, ווי פריִער, זיץ – דער קאָפּ אין ביידע הענט
און דו, ווי פריִער, קוקסט – פונווייַטן, פון דער פרעמד

* * *

Еще раз - ты, и снова - ты и ты,
И покоя сердцу нет от суеты,
Снова в небе вьются те же облака,
Снова ветры бурю несут издалека.

Руками сжав виски, сижу как прежде я,

Как прежде ты глядишь, чужая, на меня.

* * *

זאָג, צו וואָס זאָל איך דיך גלייַכן
קלייַב זיך אויס אַליין צו וועמען

כ'קאָן די שטערן געבן נעמען
וועלכע מער פון זיי נאָך לייַכטן

כ'קאָן מיט ביימער זיך פאַרבינדן
כ'קאָן צו גראָזן גראָזיש ריידן
אָט די שפּראַכן אָט די ביידע
כ'האָב דערלערנט אין דער קינדהייט

כ'קאָן פון שטיינער פייַער שלאָגן
ציילן כוואַליעכלעך אין טייַכן
זאָג, צו וואָס זאָל איך דיך גלייַכן
זאָג, אויב ניט – וועל איך דיר זאָגן

אויב דער שטערן-גאַנג – צו לאַנג דיר

און פאַרראַטן קאָנען טייַכן
דאַן דערלויב צו מיר דיך גלייַכן

ווען איך שרייַב אָט דאָס געזאַנג דיר

* * *

С чем тебя сравнить, скажи мне?
Выбирай, что пожелаешь, -
Ярче звездного сиянья
Я звезде могу дать имя.

Мне язык деревьев слышен
Травы мне по-травьи шепчут;
Эти чудные наречья
Я узнал еще мальчишкой.

Пламя взвить могу из камня,
В реках волны перечислить:
С чем тебя сравнить, скажи мне?
А не скажешь - знаю сам я:

Если к звездам ты не хочешь,
И не дружишь ты с волною, -
Я сравню тебя с собою,
Сочинившим эти строчки...

Шолем и Хава שלום און חווה

2008-01-04T15:03:00.001+02:00

Э. Казакевич,1935, худ. Лейб Зевин

ЭММАНУИЛ КАЗАКЕВИЧ

(роман в стихах, 1934-1940, фрагменты)

перевод с идиша:

Берл Кедем

1

Стучат под звездами колеса
Стучат в груди у нас сердца,
Ночь глубока, ей нет конца,
И лишь затерянный фонарь
Влетает из ночи в окно,
На миг мигнет - и нет его.

Во мгле ночной вагон догнал
Случайной станции огни,
Проносятся в тиши они -
Огромен мир, а поезд мал.

Он прошумит среди ветвей,
Свистком отметит перегон,
Всей мощью скрытою своей
Он рвется в путь – и счастлив он.

7

А Хава спит и видит сны,
И снится ей гора большая,
А на горе горят костры,
И Шолем с Хавой там гуляют.

10

Ворчит состав, его бока искрят,
Костры горят по сторонам,
И на горе костры горят -
Чуть-чуть подальше, ровно в ряд.
Там город есть – Биробиджан.

13

К парому Шолем подошел,
К тому речному тихоходу,
Что, разрезая грузно воду,
Старик-кореец ровно вел.

В той стороне его одна
В молчаньи встретила тайга.
Как ветром сбитый исполин
Возникла сопка перед ним.

15

И пусть привидится: Израиль
Расставил там свои шатры,
Где даль весенняя сияет,
И где шатер поставил ты.

Весна наполнится красою,
Бокал наполнится вином,
Нальется Хава жизнью новой,
И морось будет летним днем,
И листопад придет багряный,
И снег покроет все кругом.

И будет так: как снег растает,
То от неё с тобой тогда
Колено новое восстанет.

И прилетит златая пава
Ко входу твоему; рогами
Взмахнет олень: владей же нами,
Потомок Шолема и Хавы!..

Биробиджанская Сопка, 1935

худ. Лейб Зевин

ТАШЛИХ

2008-01-03T15:36:00.003+02:00

«Всем жидам города Киева…»

<=Ташлих, художник

Александр Герымский

(фрагмент, 1884)

У мясника Шмилика большая семья. Жена, старик отец, три своих дочери и три дочери жены, из них четверо на выданье. А ещё внуки, а ещё родственники со стороны дочкиных мужей и брат Срулик с мишпухой. Со Сруликом они вообще живут в одном доме, вместе уже много лет рубят мясо на Бессарабском рынке и все делят между собой по-честному. По одиночке бы и не выжили, наверное. Страшно вспомнить, как тогда, осенью 17-го, спешно продавали родительский дом, клейт, склады – все, что нажито было поколениями Лещинеров в Черной Тифле. Выручили мешок керенок и двинулись на подводах в Киев. На дороге бардак, бесконечные заграды и проверки. Но с Божьей помощью добрались до Подола. Заехали всем обозом к Хаиму-олейнику, чтоб осмотреться и не спеша выбрать подходящее жилье. Не успели оглядеться – а тут опять революция, война. Какой уж там свой дом! Сняли втридорога по углу, а керенками только стены осталось обклеить. Вот тогда они со Сруликом и ухватились один за другого. Так и пережили немцев, директорию и Петлюру. Со временем и к Советам приспособились, встали на ноги, устроились в мясницкий кооператив. Шмилик смотрелся очень солидно в сером халате, широком кожаном фартуке и кепке: усмехаясь в черную с проседью бороду, он одним метким ударом запросто разрубал самые толстые кости. Слава Богу, в доме всегда было мясо, и дети с внуками не были обижены.
По праздникам и субботам Шмилик не работал. В эти дни в их доме собирались евреи. Чистые и торжественные, в ермолках и довоенных капелюшах, они степенно входили в небольшой коридор, касаясь правой рукой мезузы на косяке, и здоровались с домашними. У Шмилика железное правило – в эти дни ни слова о фининспекторе, домоуправлении, милиции и других будничных «цурес», которые не кончаются никогда. Те, кто разбираются в «черных точечках», усаживались на длинную лавку у деревянного стола в зале и открывали страницу Геморы. Остальные терпеливо ждали, пока подойдет время и Шмилик облачится в пожелтевший от времени талес с пышными кистями. Вот он выходит из спальни, разворачивает широкое полотнище с черными продольными полосами, шепчет благословения и закутывается в него с головой. В углу из-за шкафа на него смотрят две пары любопытных глаз. Это Златка с Кларкой, смешливые непоседы. Улизнули из кухни и подглядывают. Шмилик их уже давно приметил, но виду не подает. Он скидывает талес с головы за спину и подходит к окну, за которым уже темнеет. В зал входит Ханна, жена Шмилика, ставит на буфет массивный серебряный подсвечник, поправляет на голове платок и зажигает свечи. Затем она прикрывает ладонью глаза и бормочет благословение. Шмилик еще какое-то время стоит у окна, потом неторопливо подходит к небольшой конторке, раскрывает лежащий на ней обтрепавшийся "кольбойник" и оборачивается назад. Набившиеся в квартиру евреи уже готовы. Часть из них разместились на лавке, часть на стульях, кто-то стоит вдоль стен и у дверей.
Так и было из году в год, но на этот раз в доме Шмилика собралось совсем мало народу. Вчера на вечернюю молитву в честь Рош-а-Шана еле-еле набрался миньян, в основном старики. Те, кто помоложе, почти все в армии или едут сейчас в длиннющих эшелонах куда-то на восток, в эвакуацию. Там, среди них, и Люба со своими, со Златкой и Лейбкой, и Евка с маленьким Петей, и Срулик, и многие другие. А вот красавица Шурка не пожелала ехать, решила остаться с родителями в опустевшей киевской квартире. Даст Бог, сказала, хуже не будет. Шмилик тоже колебался, ехать-не ехать, и пока он взвешивал все за и против, вдруг выяснилось, что мосты через Днепр уже взорваны.
Евреи стоят у входа в подъезд. Они не сняли талесов после утренней молитвы и поэтому выглядят очень торжественно. Вчера открылась книга на небесах, и Всевышний приготовился сделать запись на новый год. Каким-то он будет? Вряд ли евреев ждет сладкая жизнь. Ведь они, как всегда, как и тысячу лет назад, злословили, предавали, наговаривали, обманывали, клеветали. Конечно, это не единственное, чем они занимались в ушедшем году. Было много и хорошего. Было милосердие и помощь бедным, любовь и верность, честность и страх божий... Но хорошее быстро забывается, а плохое остается. Единственная надежда, что там, на небесах, ведется честная бухгалтерия, и все будет подсчитано по справедливости. Впереди – Грозные дни и есть еще надежда, что окончательная запись будет не так строга. Праведнику и грешнику - по делам их.
Шмилик спускается вниз, строгий в своем белом облачении. Евреи замолкают и так, в молчании, медленно движутся за ним. Они проходят по обезлюдевшим улицам, усыпанным разноцветными сентябрьскими листьями. Непривычная тишина, без визга трамваев на поворотах и гомона толпы, пугает сильнее, чем грохот взрывов два дня назад. Красная Армия отступила, почти не воспользовавшись длинными траншеями, вырытыми горожанами на подступах к городу. Теперь все попрятались по домам, и только из-за сдвинутых занавесок нет-нет да покажутся любопытные глаза. На углу евреи натыкаются на немецкий патруль. Солдаты презрительно смотрят на них и на их одежды, но ничего не говорят. Опустив глаза, евреи торопливо семенят мимо них, и только Шмилик, по рассеянности, не обращает на немцев никакого внимания. Он пристально глядит вдаль, как будто видит там что-то очень важное.

В городском парке культуры и отдыха ни души. Никому не нужные стоят карусели. Полуоборванное объявление приглашает на эстрадный концерт с участием музыкантов из оркестра Государственного радио. Кучка евреев подходит к краю высокого обрыва, огороженного каменным парапетом. Далеко внизу несет свои воды величавый Днепр. Шмилик достает старый махзор и тихо начинает читать. Собравшиеся раскачиваются в такт его словам в согласии и одобрении. «И брось в пучины моря грехи их», говорит Шмилик, и евреи выворачивают карманы и трясут кистями талесов. "И все грехи народа Твоего, дома Израилева, брось..." У кого-то падает из заднего кармана брюк неоплаченная квитанция из жилотдела и медленно кружится в воздухе. А больше ничего нет, как евреи не стараются. Что еще им вытряхнуть с этого высокого обрыва вниз, в пучины вод? Разве что самих себя? "Даруй правду Яакову и милосердие Аврааму, как поклялся Ты нашим праотцам в давние времена..." Одинокая квитанция исчезает в волнах реки, не нарушив её спокойствия. Река блестит, как зеркало, и будь она ближе, каждый увидел бы в ней свое лицо. Шмилик вглядывается в волны. Много-много воды в Днепре и кажется, что доходит она до самой души.

Шалом Аш: Человек из Назарета (2) שלום אש: דער מאן פון נצרת

2007-12-11T16:35:00.001+02:00

перевод с идиша:

Берл Кедем

Глава 13.

Мириам из Мигдала и её масла

Она не все время была захвачена своими религиозными умопомрачениями, эта Мириам из Мигдала. Когда она освобождалась от них, тогда в её доме проводились самые интересные вечеринки в Иерусалиме. Все, кто только имел имя в городе, сходились в её доме.
Здесь мы, римляне, встречались с просвещенными евреями и могли свободно обмениваться мнениями. Нас всех объединяла эта потрясающая женщина; мы подпали под чары её коричнево окрашенной кожи, которая перламутром сияла между краями её накидок. Её точеное тело таило все тайны любви, которыми оно было напитано… Её гордая высокая шея, её большие черные глаза – о, как она всех нас, евреев и язычников, держала в плену чар, которые создавали милости её тела вместе с рафинированной парфюмерией. Для каждого своего настроения она использовала отдельный вид пахучего масла, помогавший создавать именно ту атмосферу, в которой она желала находиться. Она могла играть своими ароматами, как змея цветами своей чешуи. Когда она была грустна или серьезна, когда она впадала в религиозную меланхолию, её тело издавало глубокое пахучее дыхание, смесь гелиотропа с ирисами, обволакивавшее твое настроение ночными тенями и вгонявшее тебя в глубочайшую грусть. Когда она хотела ввести тебя в смиренное возвышенное состояние, ей нужно было лишь использовать масло, издававшее запах невинных, освежающих фиалок, вперемежку с майскими колокольчиками. Это напоминало тебе весенний дождь. А когда она хотела тебя околдовать и вдохнуть в тебя эфир страсти, который должен был пронизать поры твоей кожи, усыпить твою волю и подчинить её устремлениям, тогда из её накидок, её густых кос исходил зрелый, сладкий вкус роз, с острым беспокойным запахом, которому никто не мог подобрать название. Этот вкус она получила из таинственного корня кактуса, который она пересадила из аравийской пустыни; запах, опьянявший тебя – с кинамоном и ноготками – как крепкий напиток.
Для этой цели у неё была в одной из комнат целая коллекция духов, содержащихся в диковинных бутылочках и флаконах перламутровых цветов, из благородного финикийского, сверкающего радужными лучами стекла, украшенных кувшинчиками, менорами и гроздьями винограда; другие представляли собой пузырьки с длинными тонкими шейками, выпускавшие только по одной капельке. Самые дорогие парфюмерные масла она хранила в обычных земляных и глиняных кувшинчиках, поскольку благородный материал заставляет испаряться и плохо влияет на естественный запах масел. Еще у неё была целая коллекция флаконов, выдутых из драгоценных камней, туркусов, смарагдов, которые она носила на золотых шнурках на шее. В минуты милости она умащивала своего избранника дорогим содержимым дорогостоящих флаконов.
У них, у евреев, было весьма развито обоняние, они могли почувствовать свои любимые ароматы через запертые стены и ворота. Каждая семья обладала своими собственными маслами, по которым они друг друга узнавали и которые переходили от отца к сыну как самое дорогое наследственное сокровище. У них были специалисты, которые умели выжимать благовония, смешивать их; не только для храмовой службы развили они это искусство, но и для собственных нужд. «Ювелиры-выжимальщики», как они называли изготовителей масел, - это было у них одной из самых благородных и высокооплачиваемых профессий. О выжимании масел у них даже ходила поговорка: «Масла любят голос ступки». Днями и неделями они этим занимались. Я лично был знаком с такими маслоделами. С одним из них у нас даже была очень интересная встреча, кстати, в доме Мириам из Мигдала. Об этом я тебе хочу рассказать.
Однажды мы сидели на банкете в зале ароматов у Мириам из Мигдала, собралась большая компания. Она давала банкет в честь богатого вавилонского поклонника, члена большой знатной семьи, принца, который время от времени наезжал в Иерусалим для жертвоприношения еврейскому богу. Для них, иерусалимцев, было важно хорошо принять знатного и богатого принца, и поэтому в его честь собрались у Мириам из Мигдала все её поклонники. Там были оба сына Ханана, шурины первосвященника; там был и командир аскалонцев, и несколько богатых молодых людей из Иерусалима, среди них сын богатого Накдимона, тоже влюбленный в Мириам из Мигдала. Женщин было мало, Мириам из Мигдала не любила женского общества, кроме маленькой красавицы Авишелег, которая стала закадычной подругой Мириам, и еще парочки молодых девушек. Она любила видеть вокруг себя молодежь, и из-за этого она не наполняла свой дом греческими и египетскими музыкантами, которых было модно держать в каждом достойном иерусалимском доме, поскольку греческие музыканты и певцы и египетские флейтисты, которые прибыли добровольно в Иерусалим, чтобы заработать на хлеб, или которых купили на рынках рабов в Тире или Аскалонии, уже потеряли свою первую молодость и обладали блестящими, широкими как луна лысинами на головах - вместо юных страстных тел, - так что их очарование прежних лет уже ушло… Для своей домашней музыки она держала молодых левитов из бедных семейств, которые не имели возможности быть принятыми на храмовую службу и которые прошли школу флейтистов, организованную для детей-левитов при их Храме. Они получили традиционное образование и прошли строгую школу, и были бесполезны для иных целей, кроме их музыки. Но в личных танцах её всегда сопровождала маленькая Фи-а, её любимая египетская флейтистка.
Гости пришли в очень богатых одеждах в честь принца, один другого хотел перещеголять своими украшениями, жемчужинами и другими драгоценными камнями, которые таинственно поблескивали в фалдах их вытканных из шелка хитонов, одетых к банкету. Вавилонский принц пришел в своих богатых драгоценностях, в шапкообразной диадеме, блещущей дорогими каменьями. Однако наше внимание было захвачено вавилонским тонкотканным хитоном, который он носил застегнутым по самую шею, с окантовкой из жемчужин, пришитых как пуговицы. Дети священников не отставали, поверх своих полосатых хитонов они одели тканные серебром накидки. Сын богача, которому ранг простого израильтянина не позволял носить плаща, вытканного из серебряных нитей (это была одежда только для происходивших из правящего дома, поскольку серебряное сияние означало сияние божьего ангела), хотел всех перещеголять необычайно редкими кольцами, которые он носил на своих длинных пальцах; вделанные камни были черными как ночь, голубыми как небо, и сверкали как большая роскошная цепь, которую он носил на шее. Он захватил дом своими цветами, и мы все видели в этом дурной вкус, желание нувориша произвести на нас впечатление своим богатством. Мы, римляне, пришли в наших центурионских, украшенных медалями панцирях, в которых мы продержались в официальной части банкета. Позже, когда Мириам из Мигдала танцевала для нас и общество потеряло свою чопорность и натянутость, принц снял диадему с головы, дети священников – свои серебряные накидки, - и мы тоже позволили слугам раскрыть наши панцири, скинули тоги и остались в туниках. В доме Мириам из Мигдала было жарко от теплого накаленного запаха, которым курительные чаши наполнили помещение.
В танце её, как обычно, сопровождала маленькая Фи-а. Фи-а обладала чудесным, как спелый миндаль, ртом, выделявшимся на её круглом лице созревшей виноградиной; с помощью операции был удлинен разрез её глаз; её угольно-черные волосы десятками маленьких переплетенных локончиков свешивались с округло спадающих плеч. Между её локонами сверкали различные орнаменты, и широкий белый гребень из слоновой кости был вставлен в её волосы; свежий цветок лотоса свисал с её лба. Её шея была сильно развита вплоть до ключиц; её непропорционально длинные предплечья, как и голые ноги, были обвешаны большим количеством колец с орнаментами. Легкое черное тюлевое покрывало, украшенное цветком лотоса, охватывало её хорошо развитое тело; оно как сквозь сито пропускало контуры её хорошо сформированных бедер и развитых грудей. Склонившись на одно колено, она играла на вытянутой ручной арфе своими пальцами с желтыми лакированными ногтями чужеземный мотив. И под эти смиренные тона, издаваемые арфой, перед нами вышла Мириам из Мигдала, окруженная облаком курящихся снадобий, которые молодые левиты вынесли перед ней на курительных чашах. Сначала ничего не было видно. Позже, когда облако снадобий рассеялось, перед нами открылся её образ. Но что за образ! Все её тело было окутано, как покрывалом, её длинными пламенно-рыжими волосами, которые были так искусно переплетены, что казалось, будто она одета в пламенеющую красную тунику. Благородное переплетение её волос позволяло тускло просвечиваться её телу. Вот она на минуту обнажила тяжесть её рвущейся вверх груди, потом полную спину, крепкий затылок, вибрирующий чувственный позвоночник – и тут же закутала. На её высокой как башня шее висел, как обычно, на золотой цепи египетский флакон из драгоценного камня, источавший из себя ароматный вкус. Вьющиеся волосы на её голове были охвачены венком свежих листьев оливы, среди которых тускло поблескивал неизвестный драгоценный камень. Её глаза были накрашены черным и искусно удлинены при помощи косметики и мастерства её сирийского парикмахера. И вот так она своими украшенными кольцами босыми ногами вытанцовывала чувственный экзотический танец под музыку арфистки и молодых левитов – воскурителей снадобий, которые коленопреклоненно подпевали арфе.
Как мне объяснили позже, это был у евреев национальный танец, через который женщины выражают свою любовную жажду желанному мужчине. Танец инсценировал их народную любовную песню, которая была очень популярна и которая доносилась изо всех садов. Это очень старинная песня, её приписывают их великому царю Соломону. Вот она протянула руки к своему возлюбленному с жаждущими, тоскующими глазами, вот она в самой себе спряталась, как голубь под своими крыльями, между собственными плечами, будто хотела от кого-то защититься. Все её тело дрожало, она склонялась в болезненном экстазе, будто сама опьяненная ритмом мотива, который наигрывали арфа и певцы. В своих ритмичных движениях она совсем забыла о нашем существовании. Ей было все равно, здесь ли мы. Она открывала грудь, спину, плечи в своем бурном кружении. Её рот был похож на губку, стремящуюся проглотить себя в поцелуе. Она сама себя обнимала, сама со своим телом вела любовную игру. Когда она вдруг начинала подпевать слова народной песни и через мимику и движения увеличивала свой экстаз в облаке опьяняющих ароматов и запахов, которые испускали её волосы, все мы оказывались подхваченными и объединенными одним жаждущим желанием, как будто её духи и движения сплавляли нашу кровь в единое целое. Я посмотрел на своего соседа, лежащего рядом в шезлонге, и увидел сына первосвященника Ханана, как дрожат его губы, как его длинный острый нос бледнеет, а глаза наполовину закрываются. Я посмотрел на вавилонского принца и увидел, как его лихорадит из-за горячего темперамента, как его смуглое лицо становится еще тоньше. Он прикрыл глаза, его руки сжались в кулаки, он прижимал розу к своему лбу, как будто хотел ею охладиться. Я посмотрел на командира аскалонцев, который стоял, облокотившись на колонну сумрачного зала, он был бледен как остальные, только глаза его, горящие и влажные, будто купающиеся в собственных слезах, были широко раскрыты. Я посмотрел на остальных, на сына богатого иерусалимца, как он пытается сконцентрироваться, уставившись на черный камень в своем кольце, будто желая забыться в его сиянии.
Внезапно что-то произошло, и мы все были выдернуты из нашего вязкого летаргического сна: через открытую залу, через цепь слуг прорвался человек. По его ощупывающим движениям было сразу видно, что он слеп; тонкий и бледный как засушенное растение, он вываливался из прорванного рубища, которое было на нем. Однако его мертвенно слепое лицо излучало пылающее пламя, его тонкие кости были как отшлифованные, и своими острыми плечами он вырывался из рук дюжины слуг, поймавших его. Он вытягивает из потасовки свое птичье лицо с клочьями черной бороды и выкрикивает или поет – с протянутыми к Мириам руками, - строки из народной песни, доносимые её ароматами: «Лерэах шеманайх а-товим…» – за запахом твоих добрых масел.
Мы были потрясены, мы не понимали, что происходит. Мириам перестала танцевать, кивнула своему мажордому, который ей что-то объяснял.
И, представь себе, вместо того, чтобы велеть выбросить слепого оборванного нищего или раскричаться от гнева за то, что ей перебили её танец, она рассмеялась громким радостным смехом, граничащим со спазмами, и велела своим слугам отвести слепого нищего, помыть его, умастить маслами, обернуть его в покрывало из лучшего финикийского полотна и вернуть в банкетный зал.
А к нам она обратилась со своим спазмом-смехом и объяснила, что это Бар-Талми, слепой маслодел, лучший во всем Иерусалиме. «Он почувствовал через стены мои духи, и это его привело в дикое состояние. Он всегда становится диким, когда запах масла доходит до него, и он рвется в дом. Вы же не будете против, если этот несчастный займет место среди вас! Бог застил свет его глаз и за это раскрыл его обоняние».
И, представь себе, она его после мытья и умащивания ввела к нам и уложила в шезлонг, который она велела принести для него, поставила перед ним спелые фрукты и изысканные напитки. Но он не ел и не пил, он свое большое лицо спрятал в ладонях, тяжело дышал и все говорил сам с собой строчками из любимой народной песни.
И не только это, она перед слепым снова исполнила свой танец, и поскольку он не мог видеть её гибкие движения, она давала ему почувствовать всякий раз другой запах духов, которые источали её волосы и покрывала. Они были бесчисленны и остры, как насыщенные краски. Можно было ясно увидеть в каждом аромате цвет того или иного цветка или корешка, из которого он был извлечен. И каждый раз, когда её покрывала выдавали из себя другой запах, слепой разражался восторженными криками радости. Он целовал воздух, он хватал своими руками ароматы, как будто это были бальзамы, и оглаживал ими свое тело, большое лицо, закрытые глаза и твердил строчки из песни: «Кто утешал меня как ты, скромница моя, ты, избранница сердца моего; твои масла питают сердце мое как хороший яблочный вкус, они лечат мои раны как хороший бальзам, они тушат обиды оскорбленного и утешают измученного. Смотри, они протягивают ко мне твои мягкие чувственные руки и гладят меня, как мать свое единственное дитя! Пой мне, возлюбленная моя, пой мне своими ароматами. Вот ведут они меня в сад матери моей, как когда я еще был маленьким ребенком и глаза мои еще радовались виду светлого солнца. Вот чувствую я свежий крокус, что расцвел в нашем саду, а вот вижу я скромные голубые цветочки ясмина – так скромны вы и так чарующи, так малы и такой запах издаете вы из себя. Вот холодит меня ветер с поля и леса в жаркий день, запах майских колокольчиков омывает меня прохладной росой, выпадающей на утреннюю розу; проникает сквозь кожу мою мед роз. Ой, не гони на меня бурю жестокого ириса, не пугай меня ночью черной розы, облагораживай меня запахом фиалок, напитывай сердце мое источающей мед миррой. О, пой мне, красавица моя невеста, песню твоих масел…» – и он начал с диким восторгом повторять цитаты, которые мы не понимали…
А она, Мириам из Мигдала, не переставала им заниматься; кажется, она вовсе забыла о нас, совсем на нас не глядела, здесь ли мы в банкетном зале или нет. Она вертелась перед слепым в диком кружении, и из её волос изливался на него один аромат за другим. И всякий раз, когда до него доходил запах какого-то масла, казалось, что в его глаза возвращается свет и они видят сияющий день, свет во тьме. Слышался его экстатический выкрик, его искаженный рот пил её дыхание и одновременно издавал радостные звуки, так что нам стала невыносима эта игра.
Я видел, как знатный вавилонский принц дергается, как в конвульсиях, в своем шезлонге, поднимается и вновь опускается. У молодого Ханана нос стал еще бледнее и острее, острым клювом заслонив его губы. Его глаза тоже стали острее и пламеннее. Создавалось ощущение, что он вот-вот сорвется со своего ложа и подойдет к чужому, наглому слепому бродяге, чтобы разодрать его острыми ногтями. То же самое происходило с сыном богача и с аскалонским командиром – можно было услышать громкий стук его сердца из ревности и гнева; то же самое происходило со всеми нами. Но она защищала слепого своим танцующим телом. Кусая губы от гнева, мы один за другим покинули банкетный зал. Первым был вавилонский принц, который дико схватил свою спадающую диадему и накидку и нетерпеливо призвал слугу. Однако Мириам даже не оглянулась на него, а также на детей первосвященника и на других. Она просто-напросто просила нас покинуть зал при помощи своих нетерпеливых движений и своего взволнованного, кричащего дикого танца. Мы оставили её наедине со слепым, взвинченным, поюще-кричащим мужчиной.
Наутро, когда мне случилось пройти через двор язычников, я наткнулся на неё, в сопровождении служанки, у лавки, где продавали жертвенных голубей. Она была полностью окутана шалями и платками, как весталка. Я остановился, поджидая, когда она закончит покупку, тянувшуюся долго, пока она себе не подыскала подходящую пару голубей. Увидев меня, она шалью прикрыла голубовато-серые мерцающие головки голубей, которых она держала и с огромной любовью прижимала к груди, будто опасаясь, что я оскверню её жертву своим взглядом. Я приблизился к ней и что-то сказал о вчерашнем. Но она не дала мне договорить, сделав мне знак рукой, и отошла. Я еще проводил её взглядом до входа в женский двор. У входа в ворота из коринфской бронзы, ведущие в женский двор, она позволила своей служанке сменить себе верхнюю шаль, явно боясь, что я осквернил её шаль своими словами. Она глубже укутала лицо в шаль, которой она закрывала головки голубей. С благоухающей веточкой благовоний в руке она мелкими поющими шагами исчезла под стеной женского двора…

Шалом Аш: Мотке-вор שלום אש: מאָטקע-גנב

2007-11-29T00:16:00.001+02:00

перевод с идиша: Берл Кедем

часть 3

глава 1

СТАРЫЙ ГОРОД

В одном из закоулков большой Варшавы все еще держатся остатки средневекового города. Старый город в Варшаве состоит из высоких, узких, старинных домов, построенных нашими дедами сотни лет назад. Один дом вмурован в другой; чуть задень один – и все остальные развалятся. Нет у них ни дворов, ни окон, ни света, а только каждый дом как лабиринт. Длинные темные коридоры ведут таинственными путями в комнаты. Эти пути известны лишь обитателям домов, которые в них родились и выросли. Наш брат, попав в такой дом, думает, что он заблудился в старом монастыре, от стен которого веет инквизицией, и страх нападает на него от высоких круглых балок, изгибающихся вокруг его головы, от черных насупленных стен, окружающих его, и он останавливается посреди пути из-за темноты и ужаса.
Но не только дома – весь квартал старого города производит такое впечатление. Посреди рынка, на старинном пересохшем колодце, которым когда-то гордилась Варшава, стоит варшавская русалка, полу-женщина полу-рыба – символ города Варшавы. Вокруг неё, вокруг русалки - скорее символа варшавской неверной женщины, чем города – стоят в тесноте старыми-старыми дедами дома, высокие и узкие как сухостой. На всех домах средневековые цеховые знаки, и каждый выкрашен в особый цвет. Рынок заставлен телегами и прилавками и, как и полагается старому городу, тут есть рынок старьевщиков, где вы можете купить и использованную ложку, и старые сапоги. Не один человек попадает сюда оборванцем, а выходит приодетый в пару сапог, сшитых за пять лет до этого в Париже, в пиджак из нью-йоркского "шопа" и в шляпу, купленную в берлинском магазине, - и все это он приобретает за мелочь, от которой ему еще остается на обед.
В одном из домов, носящем гордое название "Корабельный якорь" и даже украшенным зеленым на красном фоне кораблем, размещается чайная "Кафе Варшавское". Вечерами "Кафе Варшавское" освещено двумя красными фонарями, горящими под вывеской с зеленым кораблем. На трех-четырех стульях, выставленных снаружи, рассажены девушки, молодые и зрелые, в модных неглиже – полураздетые-полуодетые, в белых кофточках и белых юбках, в основном коротких. Девушки выставляют на показ красные, синие, черные обтягивающие колготки и варшавские точеные туфельки. У некоторых из них волосы распущены, у других схвачены красными лентами. У зрелых и толстых кофточки немного расстегнуты, так что случайно виднеются высоко поднятые мясистые груди. Зрелые девушки лишь сидят, грузные и неподвижные, на стульях перед "Кафе Варшавским". Более молодые и красивые вертятся по тротуарам - с развевающимися волосами, нагими сердцами и грудями и точеными короткими ногами, поднимающимися из-под коротких платьиц, - и хватают прохожих за руки. В это время улица оживает. Перед многими старинными сердитыми домами горят красные фонари, освещающие старые знаки древних цехов. Перед дверьми многих таких кофеен расселись девушки в странных спальных костюмах, и множество юных пареньков и более зрелых мужчин, цивильных и государственных чиновников в различных мундирах, молодых и старых, оживляют по вечерам тротуары старого города.

ЦЭНА УРЭНА (ЦЭНЭ-РЭНЭ) צאינה וראינה

2007-11-21T21:21:00.001+02:00

ЯАКОВ бен ИЦХАК из Янова

издание 1768 г (Мец)

→→→→→
"Йосеф открывается своим братьям"
→→→→→

перевод со средневекового идиша:

Берл Кедем

ШМОТ 1

Вээле шмот [и вот имена]

Говорит царь Шломо в "Мишлей": "Золотое кольцо в носу и ожерелье из чистого золота – мудрый обличитель для внимательного уха"[1]. Этот стих учит нас тому, что принимающий наказание от мудрецов ведет себя наилучшим образом, поэтому и говорит так царь Шломо в этом стихе. Наказание – это такое же украшение для тела, как и золотое кольцо в носу. Наказание особенно важно детям, пока они еще малы, поскольку они стремятся только к наслаждениям, а йецер тов (доброе начало) приходит к ним лишь по достижении тринадцати лет. Поэтому необходимо их наказывать всякий раз. Поэтому говорит царь Шломо: кто не бьет сына своего розгами, тот его ненавидит, а кто любит сына своего, тот наказывает его[2] речами и бьет его ему на пользу. Царь Давид не наказывал сына своего Авшалома, поэтому стал тот нехорошим и спал с женами отца своего в Иерусалиме, а отец его должен был бежать от него из Иерусалима. Яаков же наказывал всех своих детей и учил их, поэтому все они стали богобоязненными и праведными. Поэтому и называет их этот стих настоящими детьми своего отца - вээле шмот бней йисраэль [и вот имена сынов Израиля], имея в виду, что они были детьми своего отца, ибо быть настоящим отцом значит хорошо воспитать своих детей.
Пишет Раши: зачем понадобилось в этом стихе перечислять имена всех детей? Ведь они перечислены выше в другом стихе – вайигаш [и подошел][3]? Объяснение следующее: (сыны) Израиля подобны звездам в небе, которые Всесильный пересчитывает, когда он их вынимает[4], чтобы они светили ночью, и которые Всесильный снова пересчитывает, когда он их днем призывает назад к себе. На это пишут "Црор hамор" и "Толдот Ицхак": потому праведники подобны звездам в небе, что Всесильный вынимает и забирает их по счету. Это учит нас тому, что когда праведники умирают, они получают больше уважения и света в ином мире. Точно как звезды, которые светят ночью намного сильнее, чем днем, так и праведники: когда они умирают, они получают больше уважения и света в ином мире.
Пишут Бхаей, "Хизкуни" и "Имрей ноам": этот стих учит нас, что Яаков подобрал жену каждому сыну и каждому внуку, чтобы те не взяли жен у египтян. И потому египтяне не испытывали жалости к (сынам) Израиля, что те не желали жениться на них. А еще пишут "Мидраш", Бхаей и "Црор hамор", что вместе с (сынами) Израиля в египетский галут (изгнание) пришел и Всесильный – это имеет в виду стих ИШ увейто бау [каждый ЧЕЛОВЕК со своим семейством пришел]. Ведь Всесильный зовется ИШ мильхама [ЧЕЛОВЕК войны][5] – тот, кто пришел с детьми Яакова в Египет ради их избавления.
Спрашивает Бхаей: почему этот стих говорит о Йосефе в самом конце?[6] Объяснение таково: он говорит о Йосефе в самом конце для того, чтобы дети Леи и Рахели не выказывали власти над детьми Бильhи и Зильпы, которые были детьми служанок. Потому этот стих и помещает Дана, Нафтали, Гада и Ашера между Биньямином и Йосефом, поскольку он хочет нам показать, что Дан, Нафтали, Гад и Ашер, которые были детьми Бильhи и Зильпы, должны быть также важны, как и Биньямин и Йосеф, которые были от Рахели, любимой жены Яакова. А еще потому говорится о Йосефе в самом конце, чтобы показать нам, что Йосеф вел себя скромно, хотя и был царем. Поэтому и называет его этот стих в самом конце перечисления детей (Яакова). Поэтому многие праведники, которые обладают большой властью, принижают себя в собственных глазах.
Вайамот йосеф вехоль эхав [И умер Йосеф и все его братья]. Пишет Бхаей: "И умер Йосеф, и все его братья, и все то поколение" – это учит нас, что хотя Йосеф и умер, Б-г жив в небесах. Поэтому говорится в стихе "и умер Йосеф" и сразу же за этим написано (о евреях) пару ваИШРЕЦУ [плодились и размножались] – это значит, что числом их стало намного больше, чем детей Израиля. Каждая женщина рожала по шесть детей за раз. Так пишет "Толдот Ицхак": не было ни одной женщины среди них, которая бы не могла иметь детей, и ни у одной не было выкидыша, и росли они быстро, как звери и ШРАЦИМ [гады земные].
"Црор hамор" пишет: этот стих для того еще раз говорит о числе (сынов Израиля), что их было всего семьдесят душ и очень быстро стало их несколько десятков тысяч. Пишет "Црор hамор": йоцей йерех йааков [выходцы чресла Яакова], что означает, что из одного бедра Яакова вышли все семьдесят душ. Ангел ведь вывернул бедро Яакова, так что Яаков был вынужден хромать на одну ногу, при этом у него было больше детей. Потому говорится в стихе йоцей йерех [выходцы чресла], что все семьдесят душ вышли из одного бедра Яакова. Ведь не написано йоцей йерхав [выходцы чресел его], что означало бы два бедра.
Пишет Раши: вейосеф hая бемицрайим [а Йосеф был в Египте] – что говорит нам этот стих, что Йосеф БЫЛ в Египте? Мы ведь давно уже это знаем? Объяснение таково: Тора показывает нам, что Йосеф все время БЫЛ праведником. Когда он был в Египте и к тому же был царем, он прежде всего БЫЛ Йосеф иш хасидут [богобоязненный].
Пишет "Толдот Ицхак": вайирбу меод [и стали очень многочисленны] – (сыны) Израиля весьма размножились. Говорит рабби Авраам, который видел одну женщину, родившую сразу четверых детей: поскольку обычно оба близнеца рождаются слабыми или один из них слабый, ибо сила, которая предназначена одному ребенку, распределяется на двоих, не говоря уже о шести детях на один живот, которые все будут слабыми, поэтому говорит нам этот стих (далее) – вайаацму бим'од [и стали очень сильны] – все они были сильны, когда рождались по шесть детей на один живот.
Вайаком мелех хадаш [и восстал новый царь]. "Хизкуни" пишет: не написано вайамот [и умер], что означало бы, что умер прежний царь, и показало бы, что был старый царь. Почему же написано "и восстал НОВЫЙ царь"? Чтобы показать нам, что это прежний царь выдумал множество злобных НОВЫХ гзейрот (антиеврейских законов) сразу же, как Йосеф умер, не желая признавать те добрые дела, что Йосеф делал для египтян. А Раши пишет, что в Гемаре спорят Рав и Шмуэль. Один говорит, что это был старый царь, а другой говорит, что это был новый царь[7]. "Црор hамор" пишет: "и восстал новый царь" – это египтяне увидели, что (сыны) Израиля весьма размножились, и посоветовались они друг с другом, и не хотели себе царя, который родился от царя, а хотели себе нового царя, ибо они ненавидели семя прежнего царя, сделавшее Йосефа царем. Поэтому выбрали они злодея, жестокого человека. Поэтому говорится (далее) в стихе: инэ ам бней йисраэль рав веацум [вот, народ сынов Израиля многочисленнее и сильнее (нас)]. Иными словами, за три вещи мы, (египтяне,) должны умертвить весь (народ) Израиля одного за другим. За то, что (народ) Израиля удостоился чудес и знамений и помнил, что Яаков сделал своему брату Эйсаву, который вышел против него с четырьмя сотнями мужей, но ничего не смог Яакову сделать, и еще помнил, что двое его сыновей сделали городу Шхему и как они себя дурно повели, когда продали своего брата. И за то, что он так многочислен. А третье – что он так силён. Поэтому и говорится в стихе: hава нитхакма ло [давайте перехитрим его] – пришло время нам начать думать мудро против его мудрости. Ибо царь, который сам был чужим, боялся, говоря: вдруг соберутся все приближенные прежних царей и (народ) Израиля тоже будет с ними, и побьют они нас! Поэтому нам нужно придумать, какой смертью их уничтожить. Поскольку их бог поклялся, что он не нашлет больше потоп на землю, чтобы уничтожить людей водой[8], то бросим их детей в воду, а Всевышний не умертвит нас за это водой, ибо их бог воздает мида кенегед мида [мерой за меру]. Но они не знали, что Всевышний сохранит свою клятву не насылать воду с неба, чтобы их умертвить, а нашлет на них воду из моря, которое велико и широко, и все египтяне утонут в море[9] - мера за меру. Пишет "Хизкуни": Гемара рассказывает в (трактате) "Сота", что Бильам тоже принимал участие в этом совете, как причинить боль и уничтожить (народ) Израиля.[10] Как же может быть, что Бильам жил так долго - пока (народ) Израиля не попал в пустыню и не пошел войной на Мидьян, и потом Пинхас убил Бильама? И как мог он так долго жить, если мы находим и в Гемаре в (главе) "Хелек", что Бильаму было всего тридцать три года, когда его убили[11]? Объяснение таково: было два Бильама, сына назвали по имени его отца, и тот, кто сидел в совете при фараоне, был отцом того Бильама, которого убили в пустыне[12].
Вэносаф гам hу аль сонейну [присоединится и он к неприятелям нашим]. Пишет "Толдот Ицхак": они боялись, что (народ) Израиля их обманет и сдастся, когда враг придет в город, чтобы его оставили в живых согласно обычаю, ибо тех, кто сдается, оставляют в живых, и враг захватывает город.
Вайасиму алав сарэй мисим [и поставили над ним начальников повинностей]. Фараон назначил начальников взимать налог с (сынов) Израиля, и не выказывал фараон своей ненависти к (народу) Израиля, желая измучить их налогом. Гемара рассказывает в первой главе (трактата) "Сота": трое сидели в совете при фараоне – первый был Бильам, который приказал уничтожить всех (сынов) Израиля и за это был убит (сынами) Израиля в пустыне. Другой был Иов, который промолчал и за это был наказан страданиями, тогда как Итро, который убежал из совета, удостоился того, что его дети заседали в Сангедрине[13]. (Мидраш "Шмот) Раба" пишет: "и поставили над ним начальников повинностей" – фараон вешал себе на шею кирпич, и когда какой-нибудь еврей говорил, что не может (больше) работать, говорили ему: ты хочешь быть лучше, чем сам царь?[14] Так фараон обманывал (сынов) Израиля.

____________

прим. переводчика

[1] Мишлей 25, 12
[2] Ср.: "Щадящий розгу свою ненавидит сына своего, а кто любит его, тот с детства наказывает его" (Мишлей 13, 24)
[3] Берейшит 46, 8
[4] Ср. "Исчисляет количество звезд, всех их именами называет" (Теhилим 147, 4)
[5] Ср. "Б-г – воин" (Шмот, 15, 3)
[6] См.: "Реувен, Шимон, Леви и Йегуда, Исахар, Звулун и Биньямин, Дан и Нафтали, Гад и Ашер. И было всех душ, прямых потомков Яакова, семьдесят душ – а Йосеф был в Египте" (Шмот 1, 2-5)
[7] ЦуР использует комментарий Раши ("Шмот" 1, 8): "Рав и Шмуэль – один сказал вообще новый, а другой сказал, что возобновились притеснения его". Раши цитирует Вавилонский Талмуд, трактат "Сота" 11а.
[8] См. "И заключу союз Мой с вами, чтобы впредь не была истреблена всякая плоть от воды потопа, и не будет более потопа, чтобы губить землю." (Берейшит 9, 11).
[9] ЦуР опирается на комментарий Раши (Шмот 1, 10): "'перехитрим Спасителя Израиля и утопим их в воде, ибо уже поклялся (Он), что никогда впредь не нашлет потоп'. И не поняли они, что на весь мир не нашлет, а на один народ нашлет." Раши цитирует Вавилонский Талмуд, трактат "Сота" 11а.
[10] См. слова р. Хайя бар Абба от имени р. Симаи: "Трое сидели в этом совете – Бильам, Иов и Итро" (Вавилонский Талмуд, трактат "Сукка" 11а)
[11] См. "Сказал один миней р. Ханине: известно ли тебе, сколько лет было Бильаму? [...] Ибо написано (Теhилим 55, 24) "Люди кровожадные и коварные не доживут до половины дней своих" – было ему тридцать три или тридцать четыре года [меньше половины от 70 лет - обычной длительности жизни человека]. [...] Я сам видел, что написано в книге Бильама: тридцать три года было хромому Бильаму, когда убил его разбойник Пинхас". (Вавилонский Талмуд, трактат "Санhедрин" 106б)
[12] См. "И царей Мидьяна убили, [...] и Бильама, сына Беора, убили мечом". (Бемидбар 31, 8)
[13] Ср. "Трое сидели в этом совете – Бильам, Иов и Итро. Бильам, который советовал (уничтожить Израиль), был убит, Иов, который промолчал, был приговорен к страданиям, Итро, который убежал, удостоились потомки его сидеть в зале Газит (где заседал Сангедрин)" (Вавилонский Талмуд, трактат "Сукка" 11а)
[14] См. "Не сказано 'над ними', а 'над ним'... чтобы научить нас, что принесли кирпич и повесили на шею фараону, чтобы если кто-то из (сынов) Израиля говорил: нет у меня сил, отвечали ему: у тебя меньше сил, чем у фараона?" (Шмот Раба 1, "и поставили над ним"). Также см. Вавилонский Талмуд, трактат "Сота" 11а.

Исроэль Эмиот (1909-1978) ישראל עמיאָט

2007-11-11T19:25:00.001+02:00

СВАДЬБА НА ПЕСКАХ

перевод с идиша:

Берл Кедем
.

И вдруг эта высокая, красивая девушка с горящими черными глазами – девушка с Песков – исчезла. Перестала ходить по домам и выпрашивать мелочь, как остальные бедняки этого квартала попрошаек в местечке.
Эти бедняки с Песков, у каждого из них был свой собственный образ и каждый из них отпечатался в детской памяти. По средам – это был их день сбора милостыни - они маршем проходили через магазины местечка.
Была там старая Ита, высокая, худая, с выпученными глазами из-за базедовой болезни, словно её кто-то душил за шею. Закутанная в прорванный, поблекший платок, полностью скрывавший её морщинистое лицо, она заученно кисло выговаривала свое «бог вам поможет», попадало ли ей что-то в руку или нет, будто бы её глаза не видели, и шла дальше.
И был там Палтиэль. Палтиэль в сатиновой шляпе, в десяти капотах зимой и летом, будто бы он боялся оставить эти одежки дома. И Хонеле-шарманщик, который имел обыкновение на ярмарках надевать, как христиане, голубую фуражку с лакированным козырьком и превращаться в «гоя», есть свинину и разговаривать только на польском, торгуя своими никелированными колечками, которые попугай выуживал из бумажных конвертиков. Но как только дело шло к осенним праздникам, он вдруг отпускал бородку, снова надевал еврейскую шапку и вставал с тарелкой у входа в синагогу, написав на клочке бумаги «для нуждающегося больного». И маленькая Лейеле с открытым ротиком, которая, не переставая, говорила сама себе странные вещи. Она вставала у магазина с протянутой ладошкой и все говорила и говорила. И сумасшедший Ицхок-кесарь, у которого были претензии к Николаю, почему, мол, он отобрал у него трон. Этому давали вдвое больше, когда он пел бравый марш в честь самого себя.
И Моче-Мендл, который имел привычку собирать календарные листки, из-за чего мы, мальчишки из хедера, называли календарные листки «моче-менделками». Этот вечно выпрашивал что-нибудь поесть. В субботу он приходил за остатками чолнта, а на неделе довольствовался календарным листком, который ему подбрасывали из магазинов мальчишки из хедера, а он послушно исполнял перед ними танец. И седой мордатый Гаврил – ужас детворы, о котором поговаривали, что он способен убить человека. Он тоже жил на Песках и ходил попрошайничать по средам. И Пелте Пипернотер, малюсенький еврейчик, достающий только до порога, которого вечно можно было встретить на всех обрезаниях и свадьбах – этот тоже не пропускал ни одной среды. И Рувн со строгим красивым лицом, в приличной капоте, с расчесанной бородой, который ходил по домам, как говорили, в искупление прошлых грехов. И еще понаехавшие с округи попрошайки, которые не ночевали в гостях, а устраивали себе квартиру у бедняков, чтоб те не ругались с ними. Все они так подходили к серо-тоскливому рынку! Зимой – как посланцы снега и одинокого ветра и как вскрик петушка летом, посреди дня - внезапный, нарушающий дремлющую тишину, словно падающий в стоячую воду камень.
Но та молодая, красивая девушка как-то отличалась от всех остальных. Кто она? Что она? Женщины поговаривали, что она вроде сирота, вроде родственница одной там на Песках, и что та не пускает её встать за прилавок, куда её тянут со всех сторон. Женщины проклинали:
- Тьфу, кровь с молоком, выглядит как дочка приличных родителей, а попрошайничает!
Ребята заглядывались на неё, подмигивали. Она краснела, но не откликалась даже улыбкой, будто бы её это не касалось, и шла дальше из лавки в лавку своими молодыми, свежими, прыгающими шажками, как на прогулке.
И вдруг она пропала.
Знающие люди перешептывались, что её забрал этот парень-циркач.
Он появился летом. Высокий, с голубыми глазами, он не был похож на еврея, да и в местечко он пришел откуда-то с чужбины. Сразу посреди улицы образовалась толпа. Бейлке с приплюснутым носом, которая всегда ездит по ярмаркам с Хонеле-шарманщиком, отгородила угол на рынке, где этот парень крутился змеёй, ходил колесом, ставил стакан воды на лоб и держал его так, пригнув голову аж до самой земли. При этом Бейлке крутила шарманку и наигрывала всякие визгливые песенки. Этот парень стал развлечением для мелкоты, выпрашивавшей у матерей пару грошей, булочку, пирожок, чтобы забросить все это в Бейлкину торбу.
Только вдруг он как сквозь землю провалился. Исчез циркач. Ярмарочные люди видели его тут и там в местечках, а здесь его больше не видели. Испарился, как и эта высокая, красивая девица, которая стеснялась попрошайничать.
Однажды Бейлке с Песков пришла в бабушкину лавку за дрожжами. Бейлке ведь не соблюдала субботу и по четвергам не покупала и пол-унции дрожжей на халы, с чего же ей вдруг закупать целый фунт дрожжей, да еще и спрашивать, хватит ли этого на 30 гостей? Вот история-то, что ж вдруг стряслось? Но чего тут теряться в догадках, если Бейлке сама все рассказывает. Она тут же и раскрыла секрет:
- Знаете, Малочка, у нас на Песках радость, мы таки устраиваем свадьбу той красивой девице с циркачом.

Тут все те матроны, которые только и ищут возможность выполнить заповеданное и устроить свадьбу сиротам, служанкам, бедным невестам, понажелали – нашим врагам такое счастье! Она ж, эта девица, вырвала у них из рук загробный мир и сама себя поженила! И с кем, спрашивается? С полугоем, у которого и лицо-то нееврейское, с циркачом, который ездит по ярмаркам! Но только такое это было веселье, что все местечко ходило ходуном. Говорят, у самого большого богача такой свадьбы не могло быть. Прежде всего, там было все клезмерское семейство: старый Шлойме со скрипкой, Исроэль-Бер, его сын, с трубой - важные клезмеры, которые ходят только на свадьбы богачей, не говоря уже об остальных лабухах из капеллы – Генехл Контрабас, Берл с флейтой, и даже Ицхок-бадхен там был. Тот самый Ицхок, сын клезмера Шлойме, у которого «жемчуг сыпется изо рта» и который в минуту заставит публику плакать и смеяться. И никто ни гроша не взял, потому что на свадьбах на Песках денег не берут. А Ицхок-бадхен просто любит смотреть на красивых невест; когда попадается красивая невеста, он тебе такой «бадекнс» устроит – стар и млад рыдать будет.
А старостиха Хана, которая хоть полного рая на этой бедной невесте и не заработала, но все же чуточку заповеданного у этой девицы выцарапала: собрала по людям знатный подарок и молодой паре вручила, и уже после неделями и месяцами рассказывала по всему местечку, как там все было.
- Моим бы детям, боженька ты мой, такие свадьбы. Птичьего молока там всем хватило. Все это точно обошлось в целое состояние. Они чулки поразвязывали и выложились – оказывается, настоящее богатство было-то у бедняков! Какая рыба, какие вина, какие апельсины, какие варенья! А как молодые сидели во главе стола! Он во фраке и в цилиндре, она в белом шелковом платье. А на гостей посмотреть – не узнать наших бедняков! Все в субботних нарядах. Самым главным сватом был Хонеле-шарманщик, который сидел по правую руку от жениха, одетый в черный пиджак с воротничком и шелковым галстуком, наливал всем вино и выпивал «лехаим». Жених держался строго, будто палку проглотил, но всякий раз, когда приносили подарок, он галантно кланялся и благодарил. Невеста сияла своей красотой как мак и все время перешептывалась с женихом. Исроэль-Бер с трубой, этот бабник, часто подходил поцеловать невесте руку и спрашивал, что клезмерам играть. Ицхок-бадхен, под впечатлением красивых глаз невесты, сочинял красивые стихи в её честь. А даяну заплатили за хупу-кидушин целых пятьдесят злотых…
Старостиха Хана еще много чего рассказывала. Она рассказывала про «Идла-задиру», героя местечка, который пришел на свадьбу с женой и напился как Лот. Разведя руки в стороны, он наседал на жениха: «Отдавай красавицу, ты такой не стоишь». Если бы не Ицхок-бадхен, который его обезоружил сладкими речами, дошло бы до драки. Она рассказывала и о двух мужиках с Песков, которые тоже были на свадьбе, но женщины ей, старостихе Хане, не дали выговориться.
- Да это же сатанинские выходки, черти и духи, как можно находиться на такой свадьбе? Она даже в микве не была, эта невеста! Всякая нечисть прилепляется на таких свадьбах!
-----------------------------------------------
По средам бедняки снова ходили по домам. Шарманщик снова прикидывался гоем на ярмарках со своей шарманкой и попугаем, а перед осенними праздниками становился добрым и богобоязненным, отпускал бородку и вставал с тарелкой у синагоги. Только двоих больше не видели в местечке: ту красивую девушку и циркача. Оба они исчезли.
Длинной Лее это придало мужества. Утирая нос головным платком, она заявляла группке женщин:

- Говорят вам, это бесовские выходки. Что-то в этой истории не то!..

Майсе-бух (Базель, 1602) מעשה-בוך

2007-11-07T19:39:00.002+02:00

История о злом духе, вселившемся в тело юноши
Майсе-бух (Базель, 1602)

№152

перевод со средневекового идиша: Берл Кедем

История эта произошла с одним юношей, в которого вселился злой дух. Заклинали этот дух, чтобы он назвал свое имя или имя своей жены, но всякий раз, когда напоминали ему о его жене, он принимался кричать, что жена его осталась соломенной вдовой, то есть, она не может больше выйти замуж, поскольку её муж утонул в море, а мудрецы не дают ей разрешения взять себе другого мужа. Потребовал дух от мудрецов освободить его жену и выдать ее замуж, и предоставил им множество подтверждений, что сам он утонул в море, а у него дома этого не знали. Сказали мудрецы: мы не можем освободить её. Поэтому он и кричал, ибо между тем она стала блудницей, поскольку они не хотели разрешить ей выйти замуж.
Cпросили его мудрецы, отчего нет ему покоя, что за проступки он совершил? И сообщил им дух, что он прелюбодействовал с замужней женщиной. Сказали мудрецы: как зовут ту женщину, с которой он прелюбодействовал? И не захотел отвечать, ибо она уже давно мертва и чему, мол, это поможет, даже если я и скажу. И сказал: на меня же распространяется постановление наших мудрецов: "за прелюбодеяние с замужней женщиной полагается суд четырёх смертей", и никто ради меня этого не отменял.[1]
Пока они совещались между собой, юноша вскочил на ноги. Спросили его мудрецы: почему ты вдруг встал? Сказал юноша: потому что сейчас сюда войдет один ученый муж. Переглянулись мудрецы, и тут вошел один ученый муж, как и говорил юноша, а за ним вошла в тот же дом компания молодых людей, которым тоже захотелось послушать. Тут сказал злой дух: не потому ли вы пришли сюда, что вам на меня захотелось посмотреть? Ведь и среди вас есть такие, кто поступал подобным образом, и они тоже станут такими, как я сейчас. Испугались молодые люди сильно. Сказал злой дух: чему вы так удивляетесь? Вон тот, что стоит среди вас в белой одежде, лежал с мужчиной, что точно также дурно, как и прелюбодействовать с замужней женщиной. Испугались молодые люди еще сильнее и посмотрели друг на друга, и тот, что был в белой одежде, возопил: правда это, тяжки грехи наши, я это действительно делал и другой тоже! И все они признались в своих злых деяниях. Тогда спросил тот самый мудрец: откуда тебе известно об их делах? Засмеялся дух и сказал им: ведь написано "на руке каждого человека печать".[2] Это значит, что у каждого человека написано на руке о делах его. Тогда спросили его: как же ты можешь видеть их руки, если они держат их под верхней одеждой? Тут он снова засмеялся и сказал: разве не могу я видеть повсюду?
Затем спросили его, как же он попал в юношу? И ответил им дух, что не было ему покоя в воде, рыбы съели его тело, душа вышла наружу и попала в тело коровы. Корова сбесилась, и иноверец продал её одному еврею, а еврей её зарезал. А там как раз стоял тот юноша – он в него и влетел.

Тут мудрецы его закляли, вышел он из юноши и оставил его в покое.

______________

примечания переводчика:

[1] См. Вавилонский Талмуд, трактат «Санhедрин», 40а-б: «Несмотря на то, что Санhедрин отменили… суд четырех смертей не отменили. Тот, кому полагается «скила» (забрасывание камнями), - или падает с крыши, или зверь его загрызет. А тот, кому полагается «срефа» (сожжение), - или попадает в пожар, или подвергается укусу змеи. А тот, кому полагается «hарига», - или выдается властям, или разбойники на него нападают. А тот, кому полагается «хенек» (удушение), - или тонет в реке, или умирает от болезни горла»
[2] Ср. «на руку каждого человека кладет Он печать» (Иов 37, 7)

Шмуэль-Йосеф Агнон: ДРЕВНОСТИ שמואל-יוסף עגנון: קדומות

2007-11-01T10:29:00.002+02:00

перевод с иврита: Берл Кедем

О, благородная Польша, с древних времен украшает тебя Тора – со дня отхода Эфраима от Иудеи[1]
Плач

Эта история – предание от наших праотцев, взошедших в Польшу. Видели сыны Израиля, что гонения всё не прекращаются и новые беды приходят, и кабала растет, и нечестивая власть несет притеснение за притеснением, так что не было уже у них силы противостоять врагам[2] Израиля. Остановились они на путях своих, гадая о стезях вечных: где тот путь, по которому им идти, чтобы найти покой душе своей[3]? Тут упала записка с неба: идите в Польшу! И пошли они, и пришли в страну Польскую[4], и поднесли царю гору золота. И принял их царь с большим почетом. Сжалился Всевышний над ними, и дал им милосердие[5] царя и сановников[6]. И разрешил им царь расселиться по всем землям его царства и торговать по всей стране в длину её и ширину[7], и служить Всевышнему по обычаям их веры. А царь – щит для них[8] от всех притеснителей и врагов. И жил Израиль в безопасности[9] в Польше в течение многих дней. И простерли они руки свои[10] на торговлю и на ремесла. И Всевышний послал им благословение[11] и благословил их в этой стране. И распространилось имя их между народами[12]. И вели они торговлю с соседними странами и еще чеканили монеты. Те самые монеты, на которых выбито: «Мешка царь Польский» или «Меше круль Польски». Жители Польши называют царя «круль».

И было: будучи в этой стране, нашли они лес, растящий деревья[13], и на каждом дереве вырезано по трактату, из трактатов Талмуда. Лес тот – лес Кабцин, что недалеко от Люблина. И сказали они друг другу: вот, пришли мы в страну, в которой жили наши праотцы издревле. Не потому ли нарекли ей имя[14] «Полин»? Сказало собрание Израиля Всевышнему, да святится Имя Его: Господи, если не пришел еще час нашего спасения, «по лин», ночуй здесь с нами в ночь этого изгнания, пока не поднимешь нас в Землю Израиля.

___________________

примечания переводчика:

[1] Ср. "дни, каких не бывало со дня отхода Эфраима от Иудеи" (Иешайя, 7:17)
[2] Ср. "и не будет у вас силы противостоять врагам вашим" (Ваикра, 26:37)
[3] Ср. "Так сказал Господь: остановитесь на путях (ваших) и оглядитесь, и расспросите о путях древних: какой путь лучше? – и по нему ступайте, и найдете покой душе своей" (Иеремия, 6:16)
[4] Ср. "и пришли они в страну Гошен" (Берейшит, 46:28)
[5] Ср. "И дал Он им милосердие всех пленивших их" (Теилим, 106:46)
[6] Ср. "И сказал Мемухан пред царем и сановниками" (Эстер, 1:16)
[7] Ср. "пройди по этой стране в длину её и ширину" (Берейшит, 13:17)
[8] Ср. "А Ты, Господи, щит для меня" (Теилим, 3:4)
[9] Ср. "И будет жить Израиль в безопасности" (Дварим, 33:28)
[10] Ср. "не простер он руки своей на собственность ближнего своего" (Шмот, 22:10)
[11] Ср. "я пошлю вам благословение мое" (Ваикра, 25:21)
[12] Ср. "И распространилось имя твое между народами" (Иехезкель, 16:14)
[13] Ср. "рощи, растящие деревья" (Когелет, 2:6)
[14] Ср. "На то ли нарекли ему имя Яаков" (Берейшит, 27:36)

Люба Вассерман (1907-1975) ליובע וואסערמאן

2007-10-28T15:12:00.001+02:00

перевод с идиша: Берл Кедем

Тель-Авив

По городу тому тоскую я,
Где красками душа опьянена;
Где ширь вливается
В сердца людей и Б-га,
Где моря вздох из ночи в ночь
Песок смывает неумышленных грехов.
Там горы не застят закатный солнца шар,
И видно, как оно катится плавно вдаль,
Пока не погрузится в бездну моря.
Ночь на излете в Тель-Авиве хороша,
Окутанная серой полутьмой
Словно невеста в свадебном наряде.
Танцует море вечности свой танец.
Покоятся в прохладе ленты улиц,
Без гомона и без шагов спешащих.
Ладонями ловлю частички ночи
И как молитву тихо я шепчу:
"Красив ты, Тель-Авив, весенний город!"

Тель-Авив, 1929

איציק מאנגער: אויפן וועג שטייט א בוים

2007-09-30T19:39:00.002+02:00

нашим дорогим мамам - от их дорогих детей...

Трогательная-трогательная анимационная версия - здесь:

http://www.youtube.com/watch?v=Os5UeFjBFTs

דער נסתר: פויליש Дер Нистер: Пойлиш

2007-09-17T09:43:00.003+02:00

Дер Нистер

У ВХОДА (Пойлиш)

перевод с идиша: Берл Кедем

Свадьба... У входа в молельный зал... Идет старый дедушка, праведник, с невестой... Публика образовала круг, стоит и ждет... И вот он, дедушка! Старенький еврей. Кудряво-седая, свято-чистая борода, обрамляющая щеки, спокойно покоится на груди и спускается книзу – словно рука честнейшего свидетельства на честнейшее сердце наложена, заявляя: за это вот сердце я ручаюсь, - словно отросшая частичка святости... Уверенно и спокойно, еле-еле касаясь один другого, ложатся на его сердце белые волосы. Будто бы готовы они в любую минуту отчитаться за него в чистоте и непорочности. А когда непорочная рука его проходится по ним, собираются они вместе и по-детски горделиво и с детской же старательностью – отдаются они руке, словно бы хвастаясь перед всем телом: вот какие мы важные...
Его непорочная юность, запахнутая в чистый халат доброй старости и все же старости, с еле-еле заметным пренебрежением в улыбке на губах – стоит и спокойно выглядывает из его глаз. А глядят его глаза сердечно и мягко-мягко, и как только увидят они что-то детское-смешное, слетает с них завесь-парохет возраста, и непорочная милая Тора - солнечная улыбка появляется на них, и смешок – ключик, что только-только пробился на божий свет, проливается, проливается на белую бороду, плавно течет и широко разливается, шире, яснее – доходит до висков, до лба, морщинки распрямляются, забываются и улыбаются, улыбаются... Рассчитаны, взвешены и вымеряны дедушкины шаги, но как свободно и удобно ему с землей: старые добрые друзья...
Дедушка подошел к невесте. Тихо и без слов подал ей кончик своего красного платка. Невеста – нежная лилия, что только-только к рассвету впервые раскрылась, но еще не знает, что она есть, а если и да, то чтó она, - вдруг, - она не знает, с какой стороны пришло к ней что-то теплое-теплое, пугающее, но и притягивающее, и она поддается этому, берет его и овладевает им... Невеста – смущается сладко, тушуется девичьи-скромно и берется за кончик платка. Вот она уже с дедушкой внутри широкого круга... Своим непорочным стыдливым смешком она перед всеми признается, что она... знает... Публика дышит тяжело. И круглый хоровод глаз и сердец публики сжимается и объединяется с дедушкиными и невестиными шагами. Дедушка на длину платка отступил от невесты и поднял к ней глаза: начинай, непорочное дитя моё... Невеста отпрашивается у него без слов: нет, дедушка милый, начинай ты... И дедушка, держась одной рукой за платок, а вторую положив на сердце, быстро отобрал ногу... у всех ждущих сердец и поставил её на землю... Переждал немного, опустил глаза к ногам, будто колеблясь, не решаясь, затем поднял их к потолку, задержал их там на какой-то точке и оставил, а сам – без глаз, пошел...
- А флейта вела за собой, сплетала и расстилала шелковые тропки. Скрипка натягивала над головой голубые хупы-балдахины. Кларнет нагонял на них ветерок, махал ими, плакал и ветерил. Флейта через лес вела, а кларнет сгонял лесных пташек. Вот слышится щебет, шум крылышек... А скрипка тянет дальше, дальше, сладкими речами заманивает пташек вниз, к себе, к себе... А флейта вела за собой... И уже все в глубинах – с глубокой глубины еще глубже, и зашагали по пуховым ослепительно белым облакам – с мягкого облака на то, что еще мягче, и вошли в голубые небеса – с высокого неба еще выше... Музыка тихо и серьезно одевала в белые - святая-святых - мантии, несла белые свадебные свечи, и их огонечки пламенно перешептывались с таинственным смыслом молчания идущих. Вдруг... Зашлась флейта, зашлась, оборвалась и пропала. Немые глаза ждали её. И она скоро вернулась, как из-под земли вышла, а в полах своих принесла райские ароматы... И подошли к границе нового мира... Труба сообщила тому миру: уже ждут... уже ждут... пусть откроются ворота! Пусть мы войдем! Пусть мы войдем! – И ворота открылись.
И пришли на то самое вечное яблочное поле ("Хакал тапухин")... Чист там воздух, даже малые дети и юные девы им не дышали... По тамошним розам и лилиям не ступал зрачок ни одного праведника... Приди и послушай, приди и посмотри!.. Там сидит тот самый старец ("Аху саба"). Он рассказывает вечному младенцу, единственному сынишке Шехины ("Енука де-Шхината"), старые, старые райские сказки, рассказывает и передает разговоры, что ведут меж собой тамошние скрытые в поле колодцы... Тсс... Приди и послушай вечную-вечную песенку "преданного пастушка" ("Райя мехеймана") и его сестры-невесты... - ...
- "Скажи же мне, ты, кого любит тело мое, где пасешь ты в полдень? Куда идешь ты тогда отдыхать? Зачем мне тулиться к стадам твоих товарищей?"[1]...
- Если ты, красивейшая из всех женщин, желаешь знать – пойди по следам овечек, паси козлят своих у шатров пастушьих...[2]
Скоро рассвет... И голова юного пастушка полна ночной росы, его кудри еще влажны каплями ночи... Он стоит под дверью своей возлюбленной сестры-невесты – "Отвори, любимая моя, отвори[3]... Пойдем, вставай... Ночные тени уже исчезли... Снаружи уже светает... Пойдем, любимая моя, спустимся в виноградники, посмотрим, расцвела ли там лоза виноградная, распустились ли гранаты... Там, там отдам я тебе мою любовь"[4]... - ... – И милая невеста отвечает ему: я сплю, но бодрствует сердце мое... Я только-только скинула мои одеяния, но я уже их одеваю... Я только-только омыла ноги мои,[5] но – пойдем, пойдем туда, в грядки благовоний, собирать в зеленых садах персики и свежие розы[6]... Пойдем, возлюбленный мой, там в поле, в открытом, под яблоней там... Там ляжем мы... Твоя левая рука у меня под головою, а правой ты обнимаешь меня[7]... Там дам я тебе обонять мое молодое тело, глядеть в мои голубиные глаза и целовать мои влажные губы... Там отдам я тебе мои мягкие свежие груди и мою истекающую соком любовь... – И скрипка с кларнетом зашлись в плотском сочном поцелуе, опустились под ветвистым деревом и молодо-страстно задышали общим дыханием – а ветвистое дерево заслонило и сокрыло... - ...
Невеста осталась стоять... А дедушка оторвался от земной нити и в небо – прочь, прочь... - - -
Публика пришла в себя, на мгновение переглянулась, и все подумали одно и сказать им хотелось: ах, как свято! Ах, как свято! Невеста, улыбаясь, пустилась в пляс. Дедушка ей с улыбкой подтанцовывал. Публика чисто улыбалась и светилась... А круг растроганно крутился. И вышли из круга попарно сватьи, старые бабки, тетки с обеих сторон, расцеловались, обнялись, затем разошлись, и, глядя одна на другую, удовлетворенно и сердечно положили руки на спины. Глядя довольно и радостно одна в глаза другой, они зашлись в танце, всплескивая руками сердечно и весело: кашерно-кашерно, чисто-чисто... И парочка сбоку танцует и всплескивает руками: чисто-чисто... И парочка с другого боку – кашерно-кашерно...

___________________
[1] См. Песнь песней, 1:7
[2] См. Песнь песней, 1:8
[3] См. Песнь песней, 5:2
[4] См. Песнь песней, 7:13
[5] См. Песнь песней, 5:3
[6] См. Песнь песней, 6:2
[7] См. Песнь песней, 8:3

ЧЕЛОВЕК ИЗ НАЗАРЕТА (1)

2007-06-15T17:26:00.000+03:00

Шалом Аш

перевод с идиша: Берл Кедем

Глава 6. Первые шаги Пилата в Иерусалиме

Крепость Антония стояла с восточной стороны Храмового подворья. Построенная на высокой скале, она доминировала над всей территорией Храма, заслоняя его своей высотой. Крепость состояла из многих зданий, в которых располагались наши военные квартиры; они окружали большой двор, достаточно просторный для наших плацев для упражнений, гимназиумов, купален и посреди – цитадель с её четырьмя башнями, построенная на верхушке скалы на высоком пирамидальном фундаменте. С галерей цитадели можно было наблюдать за Храмовым подворьем и видеть все, что там творится. Ох, как же еврейчики бунтовали против этого! Всякий раз, когда наши стражи показывались в проемах крепостных бойниц, в нашу сторону тянулись кулаки, развевались белые полотнища, они кричали и улюлюкали: «Вон! Вон!» Понятно, что наших стражей гнев еврейчиков мало впечатлял, и они забавлялись этой сценой. Кроме того, две лестницы вели прямо из крепости на Храмовое подворье. Они были перекрыты каменным валом; однако если бы мы захотели, мы бы могли его разобрать и сойти вниз. Был еще тайный ход, который построил царь Ирод и который вел прямо из крепости не только в подворье, но в самый Храм.
Мы приняли командование над стоящей когортой, расставили стражей, и вымылись в римских купальнях, которые находились в крепости. Пилат велел сервировать стол на цитадельной галерее, откуда он мог, принимая пищу в своем кресле, впервые рассмотреть своих новых беспокойных подданных в их собственном Храмовом подворье. Рассевшись подле него за трапезой в тени навесных зонтов, мы могли с наших сидячих и лежачих мест наблюдать за Храмовым подворьем, за Иерусалимом, за всеми гористыми окрестностями. Уже было заполдень, солнце садилось и казалось, что оно расплавляется в горячих песчаных склонах Моавских гор, виднеющихся с той стороны Мертвого моря. В ясном воздухе с нашей высоты их было хорошо видно. Солнце отражалось в бесчисленных золотых порожках, золотых ободах, покрытых золотыми пластинами воротах здания Храма, так что казалось, что весь Храм - не постройка из камня и металла, а пламенный, расплавленный поток золота. В золотых языках пламени развевались пурпурные и голубые занавеси. Тысячи лучей всех цветов лились из фантастического здания, массивного в своей строгой и простой конструкции, и вместе с тем легкого и парящего как кружево в его подвижных стенах, состоящих из цветных завесей в красно-пурпурных и голубых тонах. Как нам позже объяснили, цвета завесей должны были символизировать четыре элемента, из которых создан мир: огонь, воздух, земля и вода. Все фантастическое здание, вытянутое в прямую линию, стояло на белых мраморных фундаментах, окруженных как избалованное дитя бесчисленными дворами, отделенное и обособленное фантастически высокими и массивными воротами, рядами колонн, бесчисленными арочными нишами, которые в свою очередь, как сам Храм, были строго отделены одна от другой колоннами и оградами. Но что нас больше всего забавляло, это жизнь, движение на площади вокруг Храма. Как бы нам не казалось, что одетая в белое масса священников, шагающих с суровой набожностью босиком через выложенный мрамором и шлифованным гранитом двор, так что создается впечатление, будто они шагают по волнам реки – как бы нам не казалось, что эта масса едина, она была жесткой, можно сказать, военной дисциплиной разделена и обособлена. Можно было четко различить двор, в котором стояли женщины, мужской двор, на ступенях которого находились музыканты; отдельно был внешний двор Храма, где находились священники, и внутренний двор, где проходило священослужение. И все это было разделено в такой резкой форме, как будто речь шла не о верующем народе, заполняющем свой храм, а о военной организации на муштровке, до такой степени каждый здесь имел свое отведенное ему место. Позже мы убедились, что священники, левиты и все остальные храмовые служители были в самом деле дисциплинированы как военная организация. Часовые на воротах, ночные стражи, которые с факелами в руках обходили часовых, глашатаи, трубачи, первая череда священников, вторая и третяя, занятые службой священники и незанятые, проверяющие, зажигающие огни, чистящие утварь, одевальщики, вязальщицы, наблюдающие за жертвами, которые должно было снабдить печатями священников, бессчетные церемониймейстеры – одним словом, вся разветвленная деятельность вокруг храмовой службы была жестко дисциплинированной организацией, подчиненной командованию первосвященника с его бесчисленными приближенными, происходящими из его ближайшего окружения.
Ма разлеглись на цитадельной галерее в тени восточных опахал, пили кипрское вино и ели фиги из Иерихона, и мы наблюдали за Храмом еврейского бога, который ревностно скрывал от смертных свое лицо. Храм, со всеми его бесчисленными золотыми сокровищами, с его золотой утварью, священниками, левитами и учеными, и весь народ – лежали внизу у наших ног. Мы рассматривали их с интересом, как рассматривают карликов – так они выглядели с нашей высоты. Все они находились вместе с их всемогущим богом в наших руках, как добыча в пасти у льва. Мы не понимали, откуда берется их гордыня и их уверенность. Ведь стоит нам отдать один приказ, и достаточно одной когорты наших бравых аскалонцев с нашими германскими всадниками сойти вниз и разнести всю божественную игру, ворваться в их святая святых, забрать их золотую утварь, разграбить все сокровища и прогнать священников, - и они это знали. Какими злыми взглядами пронзали нас одетый в белое священник и бородатый ученый! Они знали, что они у нас в руках как детские игрушки. И мы не понимали их гордости и их дурацкой убежденности в своем боге.
Марк Петроний, старый центурион из Антониевой цитадели, который еще служил под первыми прокураторами, находился в стране уже долгие годы и знал все повадки евреев, просвещал нас по поводу религиозных церемоний у евреев. Он рассказал нам о дисциплине, царящей в храмовой службе, о курьезных проверках священников и левитов, часовых и ночных стражей, как они обходят с факелами военным строем стены и спрашивают: «Все в порядке?» При первых лучах солнца звучат шофары; шеренга священников по-военному приступает к службе. Он рассказал нам об одеяниях первосвященника, которые евреи считают такими священными, что клянутся над ними. Одеяния находятся в башне цитадели, и лампада, горящая наверху, показывает, что они не тронуты, они опечатаны печатью прокуратора и первосвященника. Попробуйте только загасить лампаду, и вы увидите, что здесь будет твориться! Он нам еще рассказал о святая святых, в которую не может войти ни один смертный, кроме первосвященника в священных одеждах, и то только один раз в году. А что за праздник они устраивают, когда первосвященник выходит неповрежденным из их святыни!
Пилат, с большим интересом прислушивавшийся к рассказам об экзотических обычаях евреев, спросил у Марка Петрония, думает ли он, что в мистической святыне находится что-то такое, на что смертный не имеет права наступать и что опасно для жизни; правда ли, что там находится ослиная голова и что лишь ради ослиной головы, о которой говорят между собой наши легионеры, евреи и устраивают все эти церемонии.
- Ослиная голова? Помпей, который там побывал, не нашел никакой ослиной головы. Внутри я не был, я не знаю, что там, но во внешние залы, где они приносят свои жертвы, я как-то раз попадал. Мы туда однажды вошли в праздник навести порядок, я там видел очень много золота, золотые столы, неслыханно большой и широкий золотой жертвенник, на котором пылал мощный огонь, золотая менора, бесчисленные золотые сосуды, щипцы для огня и другая утварь, которую они используют для своей службы, и такие странные мистические птицы, прикрывающиеся крыльями. Все блестит и сверкает золотом.
- По-видимому, евреи не жалеют золото для своего бога. Хотел бы я знать, откуда они его берут?
- Откуда они его берут? – Все евреи со всего света платят Храму налог, как цезарю. Бог, говорят они, - это их цезарь. С какой радостью они это делают! Ни один из них не укрывается и ни один не запаздывает с выплатой налога, будь он даже заброшен на самый дальний остров. А подарки, которые они посылают в Храм! Видите большие ворота, возвышающиеся своей башенной галереей над всеми другими стенами, на входе во внутренний двор? Эти ворота стоят царства. С одной стороны его дверцы покрыты серебряными, а с другой стороны золотыми пластинами, и эти ворота подарил лишь один-единственный человек. Он их велел поставить за собственные деньги. И таких как он много. Вам стоит посмотреть, что за люди показываются тут в Храме из самых далеких мест. Часто невозможно поверить, что они евреи, и часто можно здесь наткнуться на людей цивилизованного сословия. Я сомневаюсь, однако, евреи ли они! Они притягиваются мистической силой, которую этот бог из себя излучает, и они возносят к нему свои молитвы, свои жертвы, свои подарки. Золото, какое вы тут видите на Храме, на воротах – это ничто. У них тут сокровища, в которых собрано золото прежних поколений, и несмотря на то, что каждый раз от них его отрывают, оно не перестает литься, как неисчерпаемая река.
- Эти евреи не без влияния на двор цезаря, - говорит Пилат.
- Неизвестно, насколько сильно это влияние, и каких сфер оно все еще не достигает, и неизвестно, на кого наступаешь, когда их прижмешь. Часто сюда присылают жертвы высшие лица Рима, открыто или тайно, или еще хуже – говорят, что евреи удостоились симпатий за их непостижимого бога у дам из высшего общества Рима.
- Да, я знаю об этом. Я также знаю, как они ведут свою агитацию.
Лицо Пилата исказилось, он рукой подтянул на себе тогу, хотел что-то сказать, но закусил губу и замолчал.
- Женщины вечно дают себя обмануть непонятными мистериями, - заметил кто-то.

Прежде чем Пилат покинул Иерусалим, чтобы отправиться в свою столицу, в Цезарею, он мне сказал:
- От Марка Петрония мы узнали, что евреи в своем собственном храме все-таки пользуются изображениями мистических птиц, так что их противодействие римскому орлу вызвано не религиозными причинами, а чисто политическими. Не религия запрещает им вид римского символа власти, а их ненависть к Риму. Римский орел – это символ римского господства, и он должен быть повсюду, где Рим простирает свою власть.
- Это приказ? – спросил я его.
- Понимай как знаешь! Это должно быть проведено без кровопролития. Я не хочу, чтобы в Риме сказали: Пилат установил свое господство в Иерусалиме кровью.
- А если они будут сопротивляться?
- У тебя достаточно власти защищаться. Кроме того, если они не вышли встречать представителя цезаря в Иерусалиме, пусть сделают это в Цезарее. Посылай их ко мне!
После отъезда Пилата из Иерусалима я принял в свои руки власть в цитадели. С одной стороны Антония, у новой части города, находился большой ров. Я взял своих германских всадников, которых евреи так ненавидят, и выставил их вдоль рва. Со стороны Храмовой площади я велел весь крутой склон, на котором находилась крепость и который был выложен мраморными плитами, вымазать жиром и маслом, чтобы он стал скользким. После того, как эти приказы были выполнены, я отдал распоряжение вытащить ночью регалии нашей когорты с портретами цезаря и вывесить их на цитадельной галерее. На башне цитадели, в которой были запечатаны священные одеяния первосвященника, я повелел загасить лампаду и вывесить большого римского орла, символ римской власти.
Наутро, прежде чем взошло солнце, я укрылся с моими телохранителями в галерее цитадели для обзора, как евреи воспримут эти новости. С первыми лучами солнца, показавшимися из-за гор, я услышал звуки их шофаров. Это показалась команда священников, вышедших после мытья, чтобы переодеться в святые одежды. Стройными рядами они направились к службе в Храме. Вдруг они остановились. Восходящие лучи неожиданно отразились в блестящем металле наших орлов и регалий. Нужно было видеть эти лица, нужно было слышать этот крик! Как будто гром ударил с неба в их Храм. Сотни шофаров и труб одновременно затрубили тревогу. Со всех сторон, из бессчетных залов и зданий Храма потянулись священники, левиты, они были еще полуспящие, полуодетые в свои ритуальные одежды. Я себе не представлял, что их число так велико, как птицы набежали они целыми полчищами: старики с закрученными бородами, молодые сильные мужчины и множество молодежи, еще дети, которые воспитывались в их школах для священников. Левиты не переставая дудели тревогу в их шофары, и толпа священников становилась все больше. Они пробовали приблизиться к цитадели. Лес вздутых кулаков вытянулся, угрожая, нам навстречу. Слышались голоса, вопли и дикие выкрики. Тревожные трубы вскоре разбудили город, и все Храмовое подворье заполнилось людьми. Женщины, не решавшиеся выйти за пределы их женского двора, голосили, возмущались и плакали, точно враг заколол их детей, и издавали клокочущие звуки. Мужчины, молча, с глухим гневным рычанием, приближались сдавленными толпами, мощной стеной надвигаясь к цитадели. Со стороны рва они не могли до нас добраться: германские всадники, защищенные стеной рва, забрасывали их дождем стрел из своих луков. Толпа наваливалась со стороны Храмового подворья. Впереди шли священники, которые могли ступать по этой части подворья. Народ был позади них. Священники пробовали подняться на стену Антония, взбираясь на спины, стоя на плечах других, чтобы дотянуться до цитадели по скале. Но измазанный и скользкий склон скалы не давал никакой опоры, где бы их ногти и руки могли уцепиться. Наши бравые аскалонцы, вперемешку с самаритянами, которых мы перевели из иерихонского гарнизона, - защищенные башнями цитадели – с радостью использовали сейчас возможность отомстить наглым евреям. Они их подстреливали как птиц, одного еврея за другим, из тех что пробовали взобраться на скалу. Мы видели, как еврейчики катятся вниз по скользкой скале и раскалывают свои головы о каменную платформу. Другим мы даже давали взобраться на вершину острой скалы, и они это делали с большим старанием. Мы ждали, пока один такой достигал скальной стены и хватался руками за ограду галереи, и тогда один из бравых аскалонцев ударял его своим коротким мечом по рукам. Руки он оставлял у нас, а тело как горошина скатывалось со скалы. Другому мы не давали долго мучаться, мы его ударяли мечом прямо по голове. Прежде чем солнце полностью вышло из-за гор, скала и стены нашей крепости были окроплены иудиной кровью, не меньше чем их жертвенник кровью жертв, а у подножья скалы лежала гора еврейских трупов…
Вскоре мы увидели приближающегося первосвященника с его бесчисленными сопровождающими. Я его узнал по его росту и по благоговению, которое он вызывал даже в той сумятице и шуме, что были вокруг. Вокруг него собрались священники, старцы и ученые. Их можно было узнать по уважению, которое народ им оказывал даже в такой суматохе. Они принялись осаживать горячие головы, увещевать штурмующих крепость. Предводителем их был, как оказалось, один человек, еще вполне молодой, высокий и крепкий. Ему они выказывали самое большое уважение и не решались к нему приблизиться. Окруженный своими учениками, он говорил с народом, и они ему подчинялись. Как я узнал позже, это был один из их духовных вождей, Йоханан бен Закай. Он сдерживал горячие головы, а старый Ханан, тесть первосвященника, тот самый старец, который встретил нас у ворот Иерусалима, ему помогал, - он был, так сказать, связной между евреями и нами. Он считался другом Рима, и именно его они послали к нам для переговоров. Он приблизился к стене цитадели, окруженный своими пятью сыновьями. Он делал знаки, что хочет с нами говорить. Я выслал к нему комиссара и спросил, чего ему надо. Он просит аудиенции. Я его, однако, на аудиенцию приглашать не хотел. Я не имел на это полномочий. Я вышел на галерею, хотя существовала опасность получить камень в голову или стрелу в тело, и спросил его, чего ему надо. Латинский ему давался с трудом, но греческий хорошо. Он заговорил на ломаном латинском вперемешку со многими греческими словами по поводу вывешенных регалий и сослался, как это постоянно делают евреи, на старые привилегии: что великий Цезарь, цезарь Август и цезарь Тиберий признали еврейскую веру и никогда не преступали закон.
Я не хотел пускаться с ним в долгие споры. Я ответил ему на греческом, что у нас тут нет власти переиначивать приказы прокуратора; если у них есть что сказать, пусть обращаются к прокуратору в Цезарею…

Большое число священников, левитов, вместе со старым бывшим первосвященником Хананом, в сопровождении пол-Иерусалима, мужчин, женщин и детей – отправилось в Цезарею. Иерусалим опустел. В Храме были только те священники и левиты, что требовались для службы. Минуя враждебный город Шхем, где сидели их ненавистники – самаритяне, тянулись они через горы и через поля, не по главной дороге, а стороной, и прибыли в Цезарею.
Там, в Цезарее, к ним присоединилось местное еврейское население и пробовало достучаться до дверей прокуратора. Пять дней и пять ночей заставил их Пилат слоняться по белым мраморным улицам Цезареи, которую отстроил их царь, и не желал давать их главам аудиенцию. Они были вынуждены смотреть, как иностранные язычники живут в мраморных домах, которые царь Ирод выстроил на их деньги в честь цезаря. Они были вынуждены смотреть на богатый порт, на гимназии, театры, колизеи, школы наездников и, в придачу, на храмы, с огромным храмом Августа на Пальмовой площади, который выстроил их царь для их врагов на выдавленный из них налог. Дети Цезареи бросали им вслед камни на улицах. Однако они ради их бога все унижения и страдания переносили с любовью. Днем они измученные бродили по улицам, ночью они блуждали по паркам, по аллеям у берега моря, ночевали в порту, вытягивались на твердых мраморных ступенях, - а Пилат не хотел их принимать. Они были вынуждены испить всю чашу горечи, которую им поднесло враждебное население города, что лежит в центре их собственной страны и построен за их собственные деньги. На пятый день Пилат велел германским солдатам согнать их, как баранов, в большой школе наездников, впустил к ним аскалонцев и самаритян, возглавляемых их врагами, греками, с угрозой, что если они не успокоятся, не вернутся в их город и не окажут уважения символам цезаря и римскому орлу, он велит их растоптать как червей германскими конями. Что вы думаете, они сделали? Они все, как один, во главе с их духовными предводителями, с их священниками и левитами, с их женщинами и детьми, бросились на землю школы наездников и сказали: «Не только диких бритов и германских всадников, но даже самых диких зверей можешь ты на нас спустить и нас разорвать. Мы желаем себе лучше тысячу раз умереть, чем осквернять нашу святыню чужими символами!»
«Осквернять нашу святыню!» Осквернять портретом цезаря, римским триумфальным орлом! – Какая еврейская наглость!.. Был бы я Пилатом, я бы уж исполнил то, что они просили. У Пилата, однако, было на уме кое-что другое, нежели честь цезарева портрета и римского орла… К нему пробился этот хитрющий старик, бывший первосвященник Ханан. Он там заперся с прокуратором на два часа. О чем они говорили, что они провернули между собой, я не знаю, но мы получили приказ снять римских орлов, регалии и портреты цезаря с цитадели. «Рим уважает законы!» – написал он нам. А эти евреи триумфовали.
Я слышал, что после встречи, состоявшейся между прокуратором и тестем первосвященника, Пилат купил себе свое первое владение на Сицилии и построил виллу у берега моря в Помпее, которую он подарил своей жене Клавдии, все еще находившейся при цезаре Тиберии.В Риме поговаривали, что в Иудее редко когда бывает дождь, но если он все-таки случается, то вместо воды выпадает золото…

ЗОЛОТЫЕ ТУФЕЛЬКИ

2007-06-15T17:11:00.001+03:00

ШАЛОМ АШ

Перевод с идиша: Берл Кедем (Израиль)

Летний вечер разогрел белые медоносные цветы и в саду стоял запах меда. В воздухе загорались и гасли, как неприкаянные души, светящиеся червячки. Далеко в степи бродили, зажигались и потухали огоньки. Пылали красные светлячки. Звезды терлись одна о другую. Освещенное необычным светом, все вокруг было будто бы наполнено невиданными телами, приплывшими из другого мира.
Двойра стояла снаружи, в саду, у пылающего костра, разожженного Еремом. Из халупы доносилось бряцание лиры, на которой старик-бродяга играл и пел балладу для собравшихся мужиков. Пьяные выкрики, плач и смех доносились из халупы. В халупе было набросано награбленное еврейское добро, захваченное гоями в Тульчине. Они делили еврейское добро и пили еврейское вино. А старик играл для них на лире.
Двойра стояла у пылающего костра, колокольчики на её ногах звенели при каждом её движении. Её глаза были обращены в небо, к звездам. Её фигура напоминала молодое дерево. Она говорила, будто бы кого-то видела:
- Скоро я приду к тебе, муж мой, единственный мой. Я вижу тебя в сиянии, ты протягиваешь ко мне руки. Возьми меня к себе, муж мой, единственный мой. Я скучаю по тебе.
Она видела синее светящееся море. Лодочки-звезды плавают повсюду. Все они плывут к одному берегу. Там так светло. Невозможно долго смотреть на это сияние. Как светло там! Там – единственное, вечное. Бог там. И все плывут к светящемуся берегу. На каждой лодочке находится еврейская семья. Она всех их знает, тех, что плывут на лодочках. Она ищет среди лодочек. И вот она находит его. Он ждет её со своей лодочкой. А все уже отплыли. Только он совсем один ждет. Вот она зовет его:
- Шлойме, Шлойме, подожди меня! Я иду, я иду, я иду! – она протянула свои руки к лодочке, в небо.
- Кого ты видишь? С кем ты разговариваешь? Что с тобой, красавица-еврейка?
- Не трогай меня, я - огонь, ты загоришься от меня. Ты видишь, я пылаю. Я – свет, ты обожжешься.
Её глаза пылали, её лицо было освещено мерцающим светом звезд. Её высокая молодая фигура и легкие цветные шали горели в пламени костра. Она будто пылала.
Ерем смотрел на Двойру. Он её не узнавал. Ему казалось, что он её где-то видел, когда был маленьким мальчиком. Но он не помнит, где он её видел. Только вдруг будто свет зажегся перед его глазами:
- Я знаю тебя, я знаю, кто ты. Я знаю, о, я – грешная душа, о, о! – он бухнулся перед Двойрой на колени и начал просить, как просят перед иконой:
- О, боже, смилуйся! – он спрятал свое лицо в ладонях и начал плакать.
- Я знаю. Сейчас знаю я. Я тебя узнал, ты святая, ты божественная. Я тебя в церкве видел. На иконе я тебя видел. Я знаю сейчас, о, я грешник. Смилостивься, смилостивься! – твердил гой.
- Не бойся, Ерем, ты хороший. У тебя доброе сердце, не бойся.
- О, я грешник, смилуйся! – «шейгец» поднялся, побежал от неё и с громким криком ворвался в халупу к мужикам:
- Мужики, бог в саду, горе нам! – мужики отодвинули кружки. Лира замолкла. Они побледнели, и один спросил:
- Что ты говоришь?
Но Ерем плакал, пугался как маленький ребенок и показывал рукой на сад:
- Там, снаружи.
Гои заразились его страхом. С ужасом подкрались они к двери халупы и выглянули:
- Где?
- Там, у костра. Вы не видите? Глядите, глядите.
- Там стоит твоя еврейка, а не бог.
- Я её узнал. С иконы она сошла. Это – бог!
- Она ослепила тебя, колдовство на тебя наложила. Не видишь, твоя еврейка это, не бог, не греши.
- Мужики, я узнал её. Посмотрел вот так на её лицо и узнал её. Она святая, с иконы сошла.
- Пусть докажет, что она бог.
- Чудо!
- Чудо пусть покажет, тогда мы поверим, что она бог, а нет, то тогда твоя еврейка – проклятая колдунья. Сжечь её нужно.
- Мужика околдовала. Сжечь её нужно.
- Мужики, молчите, не грешите! – призывал Ерем, и, подходя к Двойре, издали упал перед ней на колени и начал кланяться, как перед иконой.
- Скажи им, покажи им, что я не ошибаюсь, пусть поверят в бога. О, докажи им, святая, докажи им, что ты бог.
Долго Двойра молчала. Затем она обратила своё освещенное лицо к Ерему и сказала:
- Позови няню, Ерем.
Только няня уже давно была рядом с ней. Она лежала у её ног, уткнувшись лицом в её одежды, и плакала.
- Иди, няня, принеси мне золотые туфельки, - сказала она няне на идиш.
- О, дитя моё, голубка моя, не хочу. Что ты собираешься делать?
- Я приказываю тебе, няня, принеси мне золотые туфельки.
Няня пошла и вытащила из сундука золотые туфельки.
- Не плачь, радуйся. Надень на меня эти туфельки. Так, как ты одевала меня, когда я была маленькой. Помнишь? Ты меня послала к нему, когда он был мальчиком, с грушей и с яблоком, - сказала она няне в тишине.
- О, понимаю, понимаю. Что ты собираешься делать?
- Я иду к нему. Он же ждет меня в своей лодочке, чтобы уплыть со мной в небо. – Она обняла няню и поцеловала.
Няня отодвинулась от неё. А Двойра, в золотых туфельках на ногах, повернулась к дрожащему Ерему:
- Ерем, бери свое ружье и целься в меня.
Ужас охватил мужиков. Они заразились страхом, напавшим на «шейгеца». А от слов Двойры они задрожали. Некоторые уже начали верить, что они видят что-то необычное. Один из них опустился на колени и бормотал:
- Боже, смилостивься!
Ерем дрожал от страха. У него затряслись руки и ноги:
- Нет, нет, я этого не сделаю. Я боюсь.
- Не бойся, Ерем, мне ничего не будет. Ничего мне не может быть. Я уже не здесь. Я уже там, наверху, на небе. Я надела золотые туфельки, которые он мне прислал с неба, чтобы я к нему пришла. Иди, Ерем, возьми свое ружье и целься в мое сердце.
Но мужик все всхлипывал, пугался и бормотал:
- Нет, нет, я боюсь. Смилостивься.
- Я приказываю тебе, Ерем, иди и принеси ружье. Я встану тут, возле огня, чтобы ты видел, куда целиться. Я же тебе сказала, что со мной ничего не может случиться. Я приказываю тебе, делай, как я тебе говорю.
В пламени костра она выглядела как юный повелевающий бог. И страх божий охватил мужиков. Они опустились на колени. Один из них начал петь и все за ним:
- «Боже, смилостивься. Боже, смилостивься».
Один из мужиков подал ружье стоящему на коленях Ерему. Двойра, в золотых туфельках на ногах, стояла в свете пламени.
- Целься, Ерем.
Мужики умолкли, оставшись коленопреклоненными на земле.
Раздался выстрел. Колечко дыма поднялось и засветилось в пламени костра.
- Целься лучше, Ерем. Видишь, ничего со мной не может случиться!
Ерем еще раз выстрелил. И снова колечко дыма поднялось в воздух.
Двойра зашаталась и опустилась на колени.
- Она падает!
- Кровь!
- Проклятая еврейка! Она обманула! – закричали мужики, поднявшись с колен и устремившись к Двойре с кулаками.
- Проклятая еврейка – обманула!
Но Ерем уже защищал её. В своих руках держал он её шатающееся тело, из которого лилась кровь прямо в пламя костра.
- Зачем ты это сделала, красавица-еврейка? Я же тебя так любил! – бормотал он.
- Прости, Ерем, прости. Я благодарна тебе за то, что ты меня послал к нему. Я знала, что ты меня пошлешь к нему. Ты хороший, Ерем.
- Мне, это мой ребенок! – закричала няня, подбегая и хватая Двойру на руки.
Двойра увидала лодочку-звезду. Шлойме протянул руку и помог ей взойти на лодочку.
- Счастливо тебе, няня, - проговорила Двойра.
- Счастливого пути, дитя мое, - откликнулась няня на идиш.
Будто бы желая остаться в одиночестве, она отодвинулась от Ерема, отвернулась от няни и положила голову на траву. И окружающие мужики услышали сорвавшуюся с её губ присказку, которую они слышали так много раз в те дни от евреев: «Шма, Исроэль, адойной элокейну, адойной эход!»
И она затихла.

Украинский город Болехов

Сказка Шмиля

2006-11-02T22:59:00.001+02:00

Эту старую подкову, что висит у нас на стене, я купил за десять гривен у длинноусого старика в Каменец-Подольске. Он стоял у края старинной мощёной дороги, ведущей в знаменитую крепость, и предлагал прохожим свой живописный товар. Там была маленькая деревянная булава - гордость внуков Хмельницкого, соломенный «оберег», защищающий хозяев дома от всякого зла, шелковые шаровары – по последней моде Запорожской Сечи, старые седла, уздечки, кнуты и много другого лошадиного добра, среди которого я углядел ржавую, кривую подкову. Мне показалось, что она могла бы быть ровесницей моего деда, который родился в этом западноукраинском городке и, может, одновременно с ней бегал по камням здешних улиц.
Дед мой Шмиль мало что рассказывал о своем детстве. Застенчиво улыбаясь и приглаживая седой ёжик волос, он лишь изредка делился скупыми фактами, и нам, его внукам, приходилось напрягать всю свою фантазию, чтобы составить какую-то картину. Вот он бойко ковыляет на неверных ножках по широкой мостовой, окруженной роскошными трех- а то и четырехэтажными зданиями – с витиеватыми портиками, узорными карнизами и стрельчатыми окнами. Справа от него длинным рядом тянутся монастырские кельи, отданные под казармы, слева простирается необъятная ратушная площадь. Вчера прошел дождь, и мостовая блестит как умытое детское личико. За спиной гулко бьет колокол, Шмиль оборачивается и на фоне вздымающегося ввысь серого костёла видит бегущую за ним маму. Ривка широко раскрыла руки в надежде поймать Шмиля, но тот с хохотом уворачивается и целеустремленно продолжает двигаться вперед, не забывая при этом наступать маленькими ножками точно между черточками. Кто наступит на черточку – пропадет. Шмилю эта задача дается легко, будто бы отшлифованные камни мостовой сами подставляют ему свои выпуклые спины.
Шмиль немного волнуется, не поймает ли его мама раньше, чем он добежит до поворота. Там, за поворотом, его ждёт огромный, чудесный мир. Он открыл его совсем недавно, и теперь постоянно о нем думает. Сзади слышны мамины шаги, она уже близко, но Шмиль знает, что на этот раз он – первый. Еще несколько мгновений, и перед ним раскрывается его личная, ну и немного мамина, сказка. Шмиль замирает в немом восторге.
Серая лента дороги уходит круто вниз и превращается в каменный мост, соединяющий город с крепостью. Вон она стоит, эта крепость, как на ладони, в обрамлении зубчатых стен с бойницами и сторожевых башен. Шмиль заворожено протягивает ладошку и пробует захватить всю крепость, вместе с её стенами, с мостом, с ярко голубым утренним небом, с малюсенькими домиками на той стороне Каменки, с неровными зелеными квадратами полей и далеким лесом на горизонте. Шмиль сжимает кулачок, но в нем ничего не остается. Он снова раскрывает ладонь, и на неё ложится теплая мамина рука, и так, рука об руку, они долго стоят вдвоем.
Вечером Шмиль торопится взахлеб все-все рассказать отцу, но тот, кажется, не может разобрать слов. Он сидит усталый, озабоченный, и лишь время от времени ласково гладит Шмиля по голове. Мама танцует по комнате, между печкой, столом и буфетом, вполголоса напевая: "...амол из гевен а мейлех, дэр мейлех от ге'ат а малке..."[1] Она выкладывает на гладкую деревянную поверхность стола тяжелые серебряные ложки для мясного. Шмиль знает, что эти ложки – бабушкин подарок, и не решается ими играть. Мама открывает заслонку, достает из печи дымящийся чугунок, и по комнате разносится головокружительный запах. Перед Шмилем стоит его тарелка, на которую мама выкладывает три рассыпчатых желтоватых картофелины и кусочек мяса. Шмиль любит, чтобы картофелины оставались целыми и не распадались, пока он их не начнет есть. Мама еще раз зачерпывает поварешкой в чугунке, и на картошку с мясом льется золотистое тягучее варево.
Шмилю ужасно хочется макнуть палец в эту золотую кашу, но он терпеливо ждет, пока отец сходит к висящему на стене рукомойнику, наполнит до краев водой медную чашку и плеснет из неё на каждую руку по очереди. Потом отец тщательно вытирается расшитым рушником, тихонько произнося благословение, в котором Шмиль различает лишь одно протяжное слово, «ядо-о-им». Он уже знает, что это обозначает «руки», и он уверен, что это не просто чьи-то руки, а руки его отца, ласково гладящие его по волосам – с обожженной безволосой кожей, с длинными, утолщенными в суставах пальцами, с коротко остриженными ногтями и черным ободком копоти под ними, не исчезающим даже после бани.
Отец медленно садится во главе стола, берет в руки цельную краюху хлеба, произносит «амойци», разламывает хлеб на большие пористые куски и щедро посыпает их крупной солью. Мгновение он задумчиво глядит на хлеб, надкусывает его, а потом, все так же не торопясь, подкидывает куски к тарелкам мамы и Шмиля.
Шмилю хочется выхватить свою краюшку из отцовской руки, но он сидит смирно, потому что это только кажется, что хлеб раздает отец, на самом же деле его делит среди всех людей Койдеш Берихе, который живет на небе. Шмиль представляет себе Койдеш Берихе в виде огромной черной «берихи» - медведицы. Вот она неповоротливо копается на облаке, достает откуда-то каравай хлеба и начинает бросать куски сверху на землю. У неё блестящие черные глаза и обожженные руки отца. Самый лакомый кусочек, горбушку, «бериха» кидает ему, Шмилю. Он впивается в него своими остренькими молочными зубками и сразу же спешит откусить от бока горячей картофелины. Картофелина сначала не дается в руки, но вдруг разваливается на несколько разных размеров лепестков. Шмилю весело, сегодня хороший день. Он вспоминает свою чудесную крепость и заговорщицки поглядывает на маму.
Мама уголком рта улыбается Шмилю в ответ и продолжает что-то взволнованно рассказывать отцу. Тот сидит нахмурившись, наклонив голову к тарелке.
- В Проскурове уже громили. Поставили оркестр играть марш и айда резать, а стрелять не стреляли, чтоб пули почём зря не тратить, - говорит мама непонятные вещи. - Говорят, Петлюра призывал своих гайдамаков не трогать евреев, но они его не слушают.
- Не верю я в эти сказки про Петлюру. Лучше б уж немцы тут оставались… - отец мотнул головой, все так же продолжая глядеть в тарелку.
- Слушай, Йосеф, а может закрыть покрепче кузницу, дом и – в Хотин, к Бейлке? Не навсегда, на время. Там румыны, худого не сделают. Все б отдала сейчас, чтоб время назад и – в Америку, вместе с Бергами. Как они там?
- Они там, а мы – здесь. Думаешь, Ривкелэ, румыны меньше трейф, чем эти, жовто-блакитники?
Отец вытянул вперед свои «ядо-о-им» и сжал их в кулаки. Шмиль всё еще боролся со своими картофелинами. В эту минуту до них донесся высокий женский визг. Послышались выстрелы, и почти сразу же в их дверь зло затарабанили ногами. Отец вскочил из-за стола, кинулся к печке и схватил прислоненную к её теплому кафельному боку короткую стальную кочергу. Мама метнулась к Шмилю, подняла его на руки и крепко прижала к себе. Со стороны двери послышался мощный удар, будто кто-то прыгнул на неё ногами вперед. Дверь распахнулась, с треском ударившись о стену, и в комнату ворвался косматый длинноусый мужик с саблей в руке. Увидев стоящего прямо перед ним отца с кочергой, он разъяренно выкатил глаза и наотмашь рубанул сверху вниз. Его сабля описала огромную сверкающую дугу, разрубив мир пополам и достигнув на излете самого Шмиля. Последнее, что тот увидел, были разжавшиеся «ядо-о-им» отца, из которых выпала кочерга и со звоном грохнулась об пол.
Невыносимая боль в ноге заставила Шмиля издать громкий вопль, слившийся с душераздирающим криком мамы, и крепко зажмурить глаза. На миг перед ним возникли, как на картине маслом, влажные камни мостовой, плывущая в воздухе сказочная крепость и сидящая на облаке огромная «бериха» с добрыми глазами. Картина эта была немилосердно рассечена наискосок сверкающей дугой, которая все ширилась, заполняясь изнутри чем-то красным. Где-то далеко прозвучал и затих стук подков по мостовой.
Шмиль попытался свести воедино рваные края картины, но не смог. И лишь семь десятков лет спустя, когда жизнь его подошла к концу и он, истощенный долгой изматывающей болезнью, лежал на кровати в своей маленькой двухкомнатной квартире на Шолом-Алейхема 47, он вдруг краем глаза разглядел ажурную башенку Каменецкой крепости. Рядом с башенкой время от времени появлялись в полумраке лица его детей и внуков и полные слез глаза Малки, его Малочки. Шмиль ужасно обрадовался этой башенке, как старой знакомой, и всё порывался рассказать им об этом, но не мог решить с чего начать, ведь они почти ничего не знают – ни про крепость, ни про отца с мамой, ни про «бериху»...
Но как же он мог забыть, ведь он тогда все унес в своей ладони! Шмиль вытащил из-под одеяла высохшую ладонь, которой он машинально растирал старый шрам на ноге, широко раскрыл её и замер в ожидании...

Офарим18.11.2004

[1] Жил-был царь, у царя была царица (идиш)

САМОЕД זעלבסטפרעסער

2006-08-10T17:46:00.001+03:00

У каждого из нас было по четыре сильные лапы и наши мускулы переливались под короткой шерстью, когда мы бежали, пригнув голову и как бы любуясь собою со стороны. Собственно, короткая шерсть была только у меня, а у нее шерсть была длинная и пушистая, а на остренькой лисьей морде поблескивали два круглых черных глаза. Было странно видеть ее здесь, среди домов, машин, гуляющих пар, крутящих головами во все стороны туристов, фонтанов, лотков с мороженным и напитками. Кажется, именно эта порода называется смешным словом "самоед". Чукотский диковинный зверь, рядом с которым обязательно должен появиться одетый в шкуру охотник на тюленей, с длинной тонкой палкой в руке, покрикивающий что-то коротко и гортанно и все это посреди бесконечной тундры, с ягелем и всем прочим - срединная земля, нет ей ни конца ни краю, и клочкам не пойти по закоулочкам, потому что нет никаких закоулочков, все ровно, равномерно, и даль во все стороны, и некого есть поедом кроме самого себя - "самоед". Эту самую самоед (а, может, "сомоед" - большие такие усатые сомы, которые не боятся даже огромных и мягких речных черепах, жутко скалящих свои змеиные морды, плавают себе в мутной водичке, и только их страшные усатые-рогатые тени мелькают на поверхности), так вот, я увидел ее в подземном переходе. На стенке была нарисована улица с фонарями и деревьями, такая уходящая вдаль улица, а вдоль стены тянулись тоже каменные скамейки, на которых сидели уставшие вертеть головой туристы, впрочем, довольно довольные, предвкушая предстоящий подъем наверх, на бензиновую волю, прямо под знаменитую почему-то арку с высеченными на ней названиями городов: там был и Могилев, между прочим, и еще всякие разные, Бамберг, например. Я сидел, высунув язык и глядя на эту нарисованную улицу, как очаг на холсте у папы Карло, и совсем не сразу заметил напротив бородатого клошара, который на самом деле отдыхал тут от жаркого солнца и вечного желания чего-нибудь выпить - жара-то какая, а на поводке он держал ее, и мы встретились глазами. Тут проходившие мимо неутомимые японцы, или китайцы, вдруг приняли ее за местную достопримечательность, такие инфантильные, и захотели непременно сфотографироваться с ней, на ее фоне и еще как-нибудь - надо же как-то использовать километры запасенной еще в Токио-Шанхае пленки. Они стали что-то на пальцах объяснять клошару, тот не сразу но понял, заулыбался, отдал им поводок, один из них взял этот поводок, с опаской надо сказать взял, на всякий случай, а другой пристроился рядом. Полыхнула вспышка, потом еще раз. Мне неохота было смотреть, как они там меняются местами, я как-то вдруг без причины разозлился, а тут она повернулась и так внимательно взглянула на меня, и решение я принял мгновенно: вскочил и кинулся в сторону выхода под арку, нисколько не сомневаясь, что она увяжется за мной. Слишком уж увлекающий был порыв, или прорыв, потому-что лестница была прямо забита ногами, сумками, детьми и еще черт-те чем, но на поверхности стало как-то посвободнее, и только полицейский испуганно вытаращил глаза, а рядом с ним стоял какой-то старый ветеран, в форме и весь в медалях, как с выставки собачей, а рядом с ним японский или китайский мальчик, и его, видимо, мамаша, готовилась запечатлеть на пленку эту историческую картину, так сказать, преемственность поколений, что ли, или не так сказать... А тут мы как выскочим, и прямо между ними оказались, и не знаем куда бежать. Я-то смутно чувствовал, что под арку нельзя, там со всех сторон машины, но ведь времени на размышления не было, понятно. Пробежали под белокаменным столбом и прямо - под висящие ремни ограждения, в сторону реки (я носом чувствовал, что река должна быть где-то там, а мои ощущения меня никогда еще не обманывали). Как уж мы пробежали под несущимися машинами - не знаю, но когда я оглянулся, она трусила за мной по бульвару, немного как-то неуверенно, может, назад вернуться хотела, к своему клошару, а потом тряхнула залихватски пушистым хвостом - катись оно все - и догнала меня - и вот так, значит мы бежали вместе. Я чувствовал себя красивым таким, стройным, принцем датским - не меньше, лупил хвостом по прохожим, кто-то пищал, шарахались ноги с нашего победоносного пути к реке - такие собаки на сене - причем, непонятно, зачем мы туда бежали, впрочем, кто может с уверенностью сказать, что он знает что делает? И когда мы все-таки домчались, не запыхавшись почти совсем, и спустились под мост к свежим немного пахнувшим соляркой волнам (там еще рыбак стоял и удивленно на нас поглядел, а в ведерке у него плескалась какая-то несчастная рыба - видела б нас, позавидовала б непременно), то казалось, что вот она земля, то есть, вода обетованная и хотелось погрузится в нее по самую морду и плыть-плыть куда-то, навстречу чему-то неведомому, ведь мы такие молодые, сильные, уверенные в себе, у нас крепкие шкуры, сильные ноги, верные глаза и чуткие уши. Мы-то и есть настоящие хозяева жизни, а не они, которые всерьез так думают (но мы-то знаем!), ведь мы живем как хотим, не обращая внимания на внешние обстоятельства, то есть мы умеем принимать их как само собой разумеещееся: вот например, река передо мной, и мне хочется прыгнуть в нее и плыть - и я так и делаю, прыгаю и плыву, и самоед за мной, и мимо нас проносятся старый вокзал с часами, в котором они устроили музей (там есть, кстати, много каменных собак и всяких других зверей - как-то я побывал там ночью, есть ход через метро), башня эта уродливая, под которой я ночевал вчера в какой-то дыре и где арабы хвалились дневным заработком - они всем пытались загнать птичек таких механических, голубей мира на прозрачных крыльях, которые сначала шумно взмывали в небо, а потом резко падали по одной им известной траектории, часто прямо в толпу, а арабы улыбались своей восточной улыбкой с таким видом, как будто они сами создали этих птичек или, как минимум, нарисовали эскиз (Пикассо, однако, сказала бы самоед), так вот мы и плыли, даже и не плыли совсем, а неслись течением, мимо маленького острова, на котором вместо статуи свободы стояла какая-то коробка высоченная с иероглифами, и дальше, в сторону леса, где девки с голыми грудями, лодки и все такое - мы и не смотрели на них даже, а только вперед, и с проплывающих прогулочных катеров махали нам руками, кричали что-то, бросали куски багетов и сыр один раз бросили, но ради этого и останавливаться не стоило...
Вот так вот одним порывом мы вынеслись на широкий простор, мне даже показалось, что это уже море, а за ним - родина моих предков по материнской линии (интересно, почувствовал бы я какое-то родство с тамошними гончими, голос крови, тысячелетнее родство и зов далеких предков, которые когда-то победоносно прошли по той земле, стали ее символом, или по крайней мере, одним из символов? Скорее всего, нет, ведь я всегда помнил о папиных праотцах, гордых азиатских псах, которые грудью кидались на конных врагов и повергали их наземь, а потом звонко лаяли меж гор, скал и бескрайних степей, дожидаясь сдержанной похвалы и куска сушеной рыбы из небольших таких, но крепких рук. Кстати, они ведь были не так уж далеко от самоедовых предков, относительно, конечно). Но это было никакое не море, естественно, до моря нам еще плыть и плыть, и отдохнуть бы не мешало. И вот мы вылезли при первой же возможности; самоед чуть дальше, и поводок за собой волочет мокрый, отряхнулись громко и шкура заблестела на уже клонящемся к западу солнце. Мадам, вы весьма решительны, склонил я голову изящно так набок, глядя открыто на нее своими миндалевидными глазами. Она как-то нерешительно мялась, не приближаясь, и тогда я сам сделал шаг по направлению к ней. Она переступила передними лапами, и сделалась жалкой какой-то с ее волочащимся поводком и мокрой спутанной шерстью. Я посмотрел на поводок, вытянул морду, дернул где надо, и ремешок упал на скользкий берег, а оттуда в воду и змеей ушел на дно. Добро пожаловать в большой и свободный мир. Она положила мне голову на спину, невысокая, еле достала, и мы затрусили приличной семейной парой в сторону виднеющегося неподалеку подлеска.

Маале-Шомрон

1999

שאלי, שרופה באש

2006-07-18T12:58:00.001+03:00

РОТЕНБУРГ

Многочисленные крыши и башенки Ротенбурга, опоясанные широкой зубчатой стеной, представляли собой архитектурный ансамбль, еще издали поражающий своей гармоничной цельностью. Подожженный с востока первыми лучами восходящего солнца, город пылал огромным красночерепичным костром, из которого то тут, то там вырывались длинные языки часовен и замков. По мере приближения это пламя разрасталось, захватывая все новые и новые пространства и в конце концов заполняя собой небо и землю, пока неожиданно не распадалось на отдельные элементы – балки, окна, карнизы, водосточные трубы. Вдоль городской стены тянулся мощный, поросший длинным сухим ковылем вал, закрывавший своим земляным телом глубокий ров. О существовании рва свидетельствовали две железные цепи: они выходили из массивных ворот и держали грубо сколоченный из бревен мост.
Несмотря на раннее утро, ворота были уже широко открыты. Высунувшийся по пояс из стенной бойницы монах с выстриженной на голове тонзурой, закатав по плечи широкие рукава черной рясы, осторожно тянул на веревке наполненное до краев ведро. Солнечный зайчик неожиданно отскочил от алебарды стражника в матерчатом шлеме и побежал вверх по стене. Стуча деревянными ободами по мощенной дороге, из ворот выехала крытая грязно-серым балдахином фура, и оттуда на мгновение показались любопытные глаза мальчишки в клоунском колпаке. Навстречу фуре текла пестрая толпа одетых в груботканные накидки мужчин и женщин крестьянского вида, с корзинами и мешками на спинах. В это раннее утро люди спешили поскорее попасть в город. Ротенбург готовился к своей знаменитой ярмарке, славившейся на всю Нижнюю Баварию.
Влившись в толпу, мы прошли мимо стражников в ворота и по узкой боковой улочке вышли на просторную рыночную площадь. Густые тени, затаившиеся в углах площади и в тесных проходах между домами, понемногу рассасывались, уступая напору поднимавшегося над городом солнца. Встав по направлению к солнцу, мы разложили на каменной скамье расшитые золотыми нитями кошели из синего бархата. На кошелях был вышит окруженный стеной золотой город, над которым поднималось золотое солнце. Посреди площади дымился поставленный на рогатины чугунный котёл с каким-то варевом. Человек с веерообразной бородой точным ударом разрубил на широченном чурбане толстое полено и подкинул его в огонь. Пламя ярко вспыхнуло, и мы вспомнили древний стих: «Спроси, сожженная в огне».
Развязав тесемки, мы достали расцвеченные продольными черными полосами прямоугольники белого сукна с длинными кистями в углах и маленькими кисточками по всему периметру. Благословив, мы на мгновение укутались с головой, а потом высвободили голову, закинув верхнюю часть ткани за спину, как капюшон. Прыткие кельнеры в перевязанных веревками рубахах расставляли деревянные столы на входе в бесчисленные трактиры и кабачки.
Раскрыв черные перламутровые футляры, мы извлекли две кожаные коробочки с длинными черными ремешками. Одну из них каждый из нас приладил к левому предплечью, а вторую поместил над глазами, над линией волос, пустив её ремешки с двух сторон на грудь. После этого, вернувшись к первой коробочке, мы принялись медленно обматывать её ремешком левое предплечье до самой ладони. Мужчина в черном трико и с голым торсом обносил веревочным ограждением небольшой балаганчик.
Прикрыв глаза от солнца, мы обвили средний палец тройным кольцом. Так мы обручались навеки, обручались в правоте и в справедливости, в любви и в милосердии, обручались в вере. В упорном желании познать Всевышнего мы снова и снова взывали: Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Бог един! А на стоявших вокруг площади подводах хозяева и хозяйки любовно расставляли свой товар. Никто не обращал на нас внимания, люди смотрели нам в глаза, но нас не видели.
Пылающее солнце фиолетовым шаром поднималось за опущенными веками. Этот призрачный фиолетовый шар остался перед нашим взглядом, рядом с настоящим светилом, и после того, как мы открыли глаза, а вокруг нас такими же призраками стояли укутанные в белое ротенбургские евреи. Они были укутаны с головой, и их лица невозможно было рассмотреть, и мы тщетно искали среди них рабби Меира бар-Баруха и рабби Ашера бар-Йехиэля. Впрочем, скорее всего мы опоздали, и они давно уехали в Магенцу, а может, рабби Меир уже умер в застенках герцога Альбрехта, запретив платить за себя выкуп, а рабби Ашер с сыновьями бежал в Толедо. Мерно раскачиваясь, ротенбургские евреи невнятно твердили что-то незнакомое, и лишь время от времени нам удавалось разобрать: навечно и во веки веков будет благословен...
Мы прислушались к их ритмичному бормотанию: с грозным напором оно заполняло площадь и простенки между домов и поднималось все выше и выше – к фиолетовому шару солнца. В какой-то момент звуки стали складываться в слова, а слова – в странную молитву, будто бы сам рабби Меир бар-Барух изливал свою тоску, и нам даже показалось, что мы начинаем постигать все сокровенные смыслы, заложенные в ней: зачем о господь ты нам даровал тору чтоб позже в огне ей гореть повсеместно зачем выбирал ты синай для врученья чтоб тору возвысить а позже оставить о долго мы будем лить слезы и плакать пока наши слезы не станут рекою пока не достигнут твоих двух посланцев что там за горою моше и аарон мы спросим обоих любимых и верных вдруг есть у них тора не та а другая ведь может та первая вовсе не годна поскольку господь её часто сжигает как может мне пища быть сладкой у нёба когда я смотрел как тебя забирали в какую-то улочку темной дорогой тащили тебя и с позором палили имущество божье нет он еще скажет наш пастырь небесный слова утешенья он слабых поднимет заблудших разыщет тебя он украсит и в шелк разоденет возьмешь ты тимпан и закружишься в танце и я возгоржусь когда вновь засияет божественный свет и тьму ночи развеет...
В доме напротив растворилось окно второго этажа и оттуда выглянула женщина в белом чепце. Посмотрев по сторонам и словно не заметив молящихся, она выплеснула прямо вниз содержимое глиняного горшка и сразу же скрылась, затворив за собой створки.
Ожидая возмущенной реакции, мы оглянулись на ротенбургских евреев, но их уже не было.
В небольшой лужице на мостовой плавали картофельные очистки и играли солнечные блики.
На погребке при ратуше звонко пробили диковинные часы, из которых вышла пузатая фигурка бургомистра Ротенбурга. Одним глотком бургомистр на спор выпил кварту мозельского, и так в очередной раз спас город от разрушения в тридцатилетней войне. Высоко над нашими головами трепетал на ветру транспарант, на котором метровыми буквами было начертано: «Добро пожаловать на праздничный маскарад!»

ПТИЦА ХЕЙШЕХ (סע טיט צאך חיישך)

2006-07-17T14:41:00.001+03:00

В заброшенном парке у реки скрипела старая карусель. Облупившиеся от времени лошадки, слоники, ослики и вычурные кареты медленно крутились перед глазами старой Фейги. Она сидела в полудреме на низенькой скамеечке, забыв про раскрытую книгу на распухших коленях. Дети уже точно не придут – каникулы-то закончились. Оно и спокойнее, не нужно все время следить за перескакивающими с места на место шалунами. Бузить не будете? – строго спрашивала Фейга своих маленьких клиентов, не ожидая ответа. Те протягивали ей смятые в маленьких кулачках синенькие билетики, и она их накалывала на кривую проволоку. Счастливые дети забегали за невысокую оградку и с разгону бросались к белому коню с золотой гривой, но долго на нем не удерживались – им хотелось познакомиться со всеми чудесными зверями. Сэ тит-цах хейшех, – качала седой головой старая Фейга, - темно в глазах от них.
Карусель крутилась перед глазами старой Фейги, а вместе с ней крутилось по небу солнце, и было ясно, что между каруселью и солнцем существует прочная связь. Старая Фейга уже давно поняла, что совсем разные на первый взгляд вещи как-то связаны между собой в этом мире, и поэтому старалась жить осторожно, чтобы, не дай Бог, чего-то не нарушить и не испортить. Это было не так-то просто, потому что каждый самый осмотрительный её шаг, каждое самое осторожное её слово приводили в действие тысячи маленьких каруселей, вроде той, что крутится у неё перед глазами, отсчитывая часы, дни, годы, меняя лето на осень и осень на зиму и - кто знает, что еще?
За этим непрерывным движением приходилось все время следить, но вечно что-то мешало. Старая Фейга уяснила себе много лет назад одну важную вещь. Когда ей было лет десять, она легла спать и не проснулась. Поначалу, рассказывал ей отец, когда она утром не вскочила спозаранку, как обычно, никто не обратил внимания. Потом все думали, что она в гимназии, куда Фейга самостоятельно ходила через три сбегающие вниз, к Днепру, улицы по бойкому торговому Подолу. И только к вечеру родители обнаружили её в кровати, белую как воск и почти без дыхания. Отец принялся её тормошить, обливать водой, а когда это не помогло, послали за доктором. Фейге давали нюхать нашатырь, отворяли кровь, ставили какие-то уколы, но она продолжала недвижимо лежать с закрытыми глазами. Доктор сказал, что девочка, видимо, впала в летаргическое оцепенение и не исключено, что так она пролежит долгие месяцы, а, может, и годы. Перепуганная мама схватилась за сердце...
Через несколько дней Фейга открыла глаза. Неясное ощущение какого-то нехорошего сна (что она ужасно старая!) быстро стерлось незнакомыми звуками. В доме стоял гул голосов, шаркали ноги, а из комнаты родителей доносилось монотонное бормотание. Заглянув туда, Фейга увидела косматого, изможденного отца, который сидел на полу без башмаков в окружении незнакомых грустных людей. Он сидел у перевернутой кровати и что-то читал вслух из небольшой книжки. Увидев Фейгу, одетую как маленький ангел в длинную до пят белую рубашку, отец выдавил из себя перемешанный со слезами кашель, вскочил и крепко прижал её к груди. Оказалось, что умерла мама. Не меньшим, чем внезапная смерть мамы, потрясением было и то, что за эти дни Фейга проспала еще одну новость, которую обсуждали на улице стар и млад: грозный и всемогущий царь отрекся от престола!
Если бы Фейга тогда сразу догадалась, что непостижимые события, произошедшие за это короткое время, как-то связаны с её временным отсутствием в мире! Тогда ведь ей удалось бы избежать многих последующих цорес-несчастий, которых выпало ох как много на её долгий век! Будто бы прорвалась сумка у злого нишгитера – и все, что там было, просыпалось на её бедную голову. Сотни лет было тихо в их городе и вдруг в одночасье – директория, белые, немцы, красные, снова украинцы во главе с убийцей Петлюрой. А потом большевики, перекроившие все вокруг.
Правда, со временем как-то все уладилось, приспособилось к новым порядкам, и взрослеющая Фейга даже думала, что так оно всегда и было. Но вэй'з мир, нужно было просто не засыпать тогда вечером, когда отец уговорил её выйти замуж за этого несчастного Мойше-Залмана. В тот день Фейга в последний раз бегала на Володарского, чтобы украдкой взглянуть на стройного белозубого Иче, когда тот с женой и маленькой дочкой важно выходил из подъезда. А отец, оказывается, все знал с самого начала... И вот уже Мойше-Залман мнет свою кепку в руках на кухне, а мачеха Ханна смотрит на него с легким презрением. Мойше-Залман из Сквиры – ученик машиниста, уже год снимает у них угловую комнату. Может, когда-нибудь он станет машинистом, но Фейге нет до этого никакого дела. Пусть будет кем хочет. Ву бистэ, Иче, где ты? Куда увезли тебя летним утром 38-го два огромных шейгеца в черной униформе?
А Мойше-Залман, кстати, так и не стал машинистом. В июле 41-го его призвали, а потом пришло то письмо... Мойше-Залман вышел ночью из землянки, под Сталинградом, и больше его никто не видел. Пропал Мойше-Залман. Сэ тит-цах хейшех – темно в глазах. Без вести пропал и даже маленькая пенсия ей не полагается. А нужно-то было всего лишь не выпускать его из головы, и все было бы хорошо, и Лейбка не кидался бы на первых встречных мужчин. Она потом пыталась мысленно собрать его образ, но, наверное, было уже поздно. Надо было тогда, с самого начала. Потом-то что уж, мертвого не вернешь, даже если сорок лет подряд твердить себе «Мойше-Залман, Мойше-Залман». Вот и того старичка, что недавно свататься приходил, спустила с лестницы с криком «Мойше-Залман».
Да, нужно было тогда настоять, когда она решила ехать на восток, в эвакуацию, а все остались там, за взорванными мостами – и бедный папа, и злая Ханна, и красавица-сестра Шурка... А как они с Евкой по эшелонам мотались, прыгали по откосам, как сумасшедшие, а немцы все время бомбили! Лейбку со Златкой она еще могла удержать при себе, а Евка – даром, что сама девчонка, а с ней еще маленький Петя, слабенький, квелый. Как-то совсем из головы вылетело – пока где-то под Ростовым он от жара не сгорел, как свечечка. А брох! Евка его все кутала-кутала, согреть хотела в жару.
Она всегда, Фейга, к вечеру уставала, жаворонком была. Тут-то все и случалось. А как не уставать – работа-то тяжелая, не дай Бог! С раннего утра она на своих узких плечах таскала пудовые мешки с мукой. Из-за этого пришлось отправить Златку в Ташкент, в фабричное училище. А та, не долго думая, сбежала из общежития и на товарняке вернулась в Катта-Курган. Там и наткнулась на своего Бенека. Он как только появился у них, худой, наглый, глаза горят – то ли от голода, то ли еще Бог знает от чего – так Фейга сразу и поняла, в чем тут дело. Ой, сэ тит-цах хейшех – темно в глазах. Им же всего по семнадцать было. А что делать, гнать? Чтоб шлялись неизвестно где? Впустила, конечно же. А он потом и уговорил не возвращаться назад, в Киев, там все квартиры уже наверняка тю-тю. И просвистел так по-босяцки. Поедем, мол, говорит, на Дальний Восток, в еврейскую область, там уже все наши.
Азой вот, дала себя уговорить. Погрузились в эшелон – длиннющий как голэс, на сто вагонов. Какие-то шматэс с собой захватили, пару старых стульев, Лейбкины деревянные самолетики, а другого ничего больше и не было. Притащились с маленьким дитем на пустое место, в комары. Златка по столбам лазит, электричество проводит, а сам укатил в армию на четыре года! Пока вернулся, дочка уж выросла. Бойкая такая, Майка-то, глаз да глаз за ней – то с крыши снимешь, то из подпола вытащишь. Заразюка! Фейга от неё ни на шаг, до самой свадьбы. И потом тоже. С ребенком-то, с первым правнуком её Борисиком, ох как помощь нужна, пока студенты учатся. Тилигенты! А кто бутылочку ему вовремя в рот сунет, кто? Он же так, не дай Бог, совсем отощает! Дети рождаются и нужно их сытно кормить. Вон малая, Вичка, какая слабенькая. Курочкой их надо кормить, колбасиком, кашей. А в магазинах - шаром покати. За молоком – очередь с шести утра, по литру в руки. Колбасу выбрасывают к полудню, по полпалки на каждого, но не всегда. Хорошо хоть у всех одни и те же заботы – у вдовы Геси, у хромой Полинки, у пьяницы Айзика Зинки. Поочередно караулят. Иначе придется есть морскую капусту, дрэк-мит-фефер придется есть. Вот и крутишься целый день, то одно, то другое. Магазин, варка, посуда. Ещё надо бебехи нафталином переложить, банки с огурцами-помидорами на зиму закрутить, капусты наквасить, постирать. А детей с улицы затащить? Иди докричись до них в открытую форточку! Майкин-то муж, Мишка, всё её от окна оттаскивает, а она ему – гей авэк, иди к черту! Не понимает, что когда все дома – оно спокойнее.
Так вот бегала-бегала и на ровном месте поскользнулась. Оказалась в больнице со сломанной шейкой бедра. Так еще брать не хотели – старая, мол, но Майка устроила. Бог с ним, с бедром, но пока она лежала там, у Мишки камни в почках появились. Фейга пыталась целенаправленно думать про эти злосчастные камни, но не могла сосредоточиться. Точно как на волнах качаешься, вверх-вниз, вверх-вниз. И кто бы мог подумать, что этот хулиган Бенек вдруг возьмет и уйдет. Он в спальне лежал последние месяцы – черный весь, кожа да кости, глаза блестят, как тогда. Златка из-под земли достает вишневый компот, икру красную, икру черную, а доктор Кац открыл ему живот, вздохнул и приказал зашивать. Так и ушел Бенек, зол зэх миен, а Фейгу перевели из больницы на его место. Нет бы Фейге вместо него уйти, кому она тут нужна! Вон и Борисик в Москву укатил – учиться! Все куда-то уезжают. В заграницу едут, как поляки в 46-ом. Она тогда тоже могла. А теперь лежит тут камнем, а мир весь разъезжается в разные стороны, как картонный. Она знает, что просто нужно сосредоточится, и не может. Ну их, пусть делают, что хотят! Буза одна, а не жизнь, дохромать бы до кухни, посуду помыть – все Златке легче.
Вверх-вниз, вверх-вниз, а выныривать все труднее и труднее. Что здесь Борисик делает, он ведь в Москве! Или это Лейбка? Совсем седой стал. Да нет, Мойше-Залман это, точно, с кепкой в руке. Хотела поближе посмотреть и не заметила, как с дивана свалилась - лицо сплошной синяк. Златка в крик, а ей от этого еще тяжелее: ша, не кричи, сделай тихо. И так кружится все вокруг, как карусель. Лейбка, Борисик, Мойше!.. Киев, Ростов, Катта-Курган… Златка, Майка, Ханна... А где солнце? Злая Ханна, все избавиться от неё хотела, а сама первая ушла – прямиком в Бабий Яр, вместе с отцом и дедом и остальными. А Шурку просто на квартире застрелили. И Бенек ушел, а она все здесь. Ой гевалд, сэ тит-цах хейшех – птица такая, птица Хейшех, вроде птицы Феникс, только наоборот. Та умирает и снова рождается, а эта рождается, чтобы хоронить и умирать. Рибойнэ шель-ойлем, почему темно-то так? Мамочка! Подожди, мамочка, не умирай, доктор просто ошибся, я сейчас проснусь и все-все будет хорошо!
Сэ тит-цах хейшех – легкая такая, маленькая, взмахнула крылом и улетела тихонько куда-то...

היינו כחולמים

2006-06-05T16:23:00.001+03:00

И были как во сне…

Маленькая задняя комнатка в краеведческом музее была переполнена фотографиями, документами, папками, книгами, макетами. В совсем скором времени все эти вещи должны были превратиться в экспонаты еврейского отдела музея, а пока что они в беспорядке лежали по углам, на подоконнике, в распахнутых шкафах, на покосившемся письменном столе. Стульев в комнатке не было, за исключением одного, у стола, на котором, как на коне, спинкой вперед, восседал маленький очкастый Дов-Бер. Всего полчаса назад он закончил читать перед переполненным залом библиотеки имени Шолом-Алейхема свой роман «За жизнь, за свободу», идею которого вынашивал столько лет. Подобные читки давно уже стали местной традицией, хотя в последнее время было невероятно трудно дискутировать с зажатой публикой. Вот и теперь: его свободолюбивый Бар-Кохба вызвал лишь вялые замечания по поводу борьбы советского народа против фашизма. Выступающие, собственно, даже обращались не к нему, а к сидевшему в зале секретарю по пропаганде Брохину. Брохин строго хмурил брови, и всем почти с самого начала было ясно, что роман не опубликуют, по крайней мере, в его теперешнем виде.
Дов-Бер по-хозяйски осматривал свое разбросанное богатство и разместившихся кто где гостей. Все они были заметно моложе его, на лицах большинства из них нет того отпечатка растерянности и бессилия, которое Дов-Бер привык видеть на лицах евреев за годы алма-атинской эвакуации. Вот на стопке увесистых томов расположился с папироской Бузи, писатель и редактор местной газеты – как всегда в костюме и при галстуке, воображает из себя эдакого литературного старейшину. Впрочем, перед Дов-Бером он пасует – все-таки тот в молодости водил знакомство с Бяликом и даже с самим Менделе как-то раз встречался. На Бузи такой «ихэс» действует безотказно. У дверей скромно прижался к косяку Гешл - неплохой драматург и литературный критик, как всегда хочет быть немного в тени. А жаль, ведь у него достаточно тонкое ощущение литературы и искусства, но это вот постоянное желание не высовываться его порядочно сковывает. Гешл не смотрит на Бузи, Бузи – на Гешла., хоть и знают друг друга еще с Харькова и почти одновременно приехали в Бире-Биджан в середине 30-х. Так уж у них повелось еще с довоенных времен, и Дов-Беру совсем не хочется вникать во все эти дрязги. На подоконнике боком устроился журналист Нохемке. Он улыбается, он всегда в мире со всеми. Нохемке – из самой первой волны переселенцев. На днях он читал Дов-Беру свои стихи – совсем неплохие стихи, но над ними надо бы еще поработать. У стены стоит, рассматривая какую-то фотографию, узкоплечий поэт Исроэль. Этот – другой, не такой как все. В стране он с 1939, бежал из Польши, и хотя он, как говорится, разбирается в «черных точечках» - все-таки сказывается традиционное образование, - многие очевидные вещи ему непонятны. Бузи это раздражает, а Дов-Бера забавляет. Молодежь! Золотая молодежь!
Дов-Бер развязал тесемки тоненькой картонной папки с черной надписью «Дело №…» и достал несколько отпечатанных на машинке желтых типографских листов. «Знаете, - сказал он, - я уже полгода собираю материал для еврейского отдела музея, запланировано пять постоянных экспозиций… Накопилось море фотографий, документов, воспоминаний, свидетельств, большую часть которых, к сожалению, выставить невозможно». Дов-Бер поднял глаза. Бузи как бы непонимающе смотрел прямо на него, Гешл уперся взглядом в пол, Нохемке все также улыбался, и его взгляд было невозможно поймать из-за блеска пенсне, а Исроэль так и не соизволил повернуться. «В общем, причины этому разные, - продолжал Дов-Бер, - и в основном понятные. Но у меня тут сложилась определенная картина и мне захотелось написать некую аллегорическую историю Бире-Биджана - для тех, кто будет готов её понять…» «Это как же? – в голосе Бузи иронические нотки уверенного в себе человека. – «Вы собираетесь писать её иероглифами, рунами, тайнописью?» Гешл быстро посмотрел куда-то за дверь и хотел что-то сказать, но Дов-Бер успокаивающе махнул рукой. «Бросьте, Бузи, ерничать. Я набросал примерное вступление и хотел вам почитать и послушать ваше мнение. В таком вот библейском, что ли, стиле…» С заметной неловкостью Дов-Бер вертел в руках свои листки. В широком луче предзакатного солнца, падающем из окна, крутились пылинки. Негромко кашлянув, он начал читать.

«Поколение будет рождаться за поколением, и мало кто вспомнит, как мы пришли в эту землю. А было это всего через семь лет после страшных бед, когда потомки Хмеля в очередной раз беспощадно резали и жгли наших стариков, женщин и детей и затягивали петлю на наших шеях. И не знали мы, куда бежать, ибо всюду были пришельцами. И ухватились за благоволение чужих правителей, и послали разведчиков на далёкий восток высмотреть эту землю, а среди них знатоки вод и ветров, плодов и живности – числом всего двенадцать. И была эта земля без имени, потому как ничем не выделялась и никому не приходило в голову дать ей особое название.
И вот: семь недель ходил по этой земле маленький отряд, выясняя, тучна она или тоща, и какие есть на ней деревья, и кто жители её. И поднялись и пошли они с северо-запада на юго-восток, и высмотрели землю от одного её конца и до другого, встречая на своем пути немногочисленные стойбища туземцев. И увидели дикий, но богатый край, который лежал перед ними среди гор как на ладони, и дошли до берега необъятной реки, несущей свои воды из страны Цинь. И было лето - время созревания слив и яблок, и малины, и смородины, и винограда, и запах медоносных трав стоял в воздухе.
И возвратились они с осмотра земли по окончании семи недель и рассказали всей общине и главам её, и сказали: «Пришли мы в землю, куда послали вы нас, и вот: климат там суров, много гнуса, дороги разбиты и просеки заброшены. Но видели мы также большие реки, густые леса, высокие горы и широкие долины, а старожилы там малочисленны». И показали им плоды земли, что взяли с собой, и мед, и лечебные травы, и удивительную рыбу, которая каждый год, тысячи лет подряд возвращается из океана, чтобы отложить икру в тамошних реках.
И не знала община и главы её, услышав слова разведчиков, печалиться им или радоваться. И бросили они на левую чашу весов климат, гнус и дороги, а на правую чашу весов – реки, леса, горы и долины. И закачались весы и остановились ровно посредине. И добавили они на правую чашу благоволение чужих правителей - и опустилась правая чаша.
И двинулись со всех концов света пришельцы - ремесленники и торговцы, биндюжники и резники, учителя и печники, и пришли в эту землю, и растеклись по семействам их и поодиночке по земельным уделам. И были уделы далеко разбросаны друг от друга, и очертили границы доселе безымянной земли, а внутри, как кровь по венам, перемещались люди, скот и орудия труда. И собрались пришельцы, единые в давнишних своих мечтах, и дали этой земле особое имя, и имя это было: Бире-Биджан, по названию рек Бира и Биджан, текущих в сердце её. И оно зазвучало в тех местах так, будто бы уже тысячи лет звучало в шелесте ветвей и в журчании вод. А раскатистое «эр» пришельцев делало его пряным и нездешним, и тревожило старожилов, ощущавших волны непонятной, чужой воли. Ибо эти все еще жили на далеком востоке, а те - в Бире-Биджане.
И не были они привычны к полевым работам и суровым условиям, и многие не выдерживали и так говорили: «Это земля, губящая своих жителей! Зачем привели нас в это дурное место?» Эти уезжали туда, откуда приехали, или ехали дальше. Другие же - от безвыходности или по доброй воле – говорили так: «Взойдем и овладеем ею, ибо в наших силах это!» Эти оставались, и сплавляли лес по рекам, и ходили в воде на рисовых посадках, и корчевали столетние дубы, и сажали пшеницу, и калили кирпичи».

Голос Дов-Бера замер, и еще какое-то время в комнате стояла тишина. Все смотрели на крутящиеся в солнечном луче пылинки, пока Бузи не нарушил молчание:
- Почему вы думаете, Дов-Бер, что мало кто вспомнит, как мы пришли сюда?
Дов-Бер посмотрел на него и на остальных и пожал плечами. Грустно улыбнувшись, он ответил:
- Я думаю, что об этом вообще никто не вспомнит. По крайней мере так, как мы с вами это видим сейчас. Кто-то напишет другую историю, как это часто бывает, и наша с вами маленькая родина раствориться как сахар в стакане чая в огромной стране. И ваше имя, Бузи, никто не вспомнит, и на вашей могиле могиле будет красоваться что-то вроде «Борис Израилевич». Я вам больше скажу, никто не вспомнит про наш Бире-Биджан. В лучшем случае его будут официально именовать «еврейская автономная область». Это мы уже сегодня каждый день наблюдаем в газетах. Когда-то римляне перепахали Иерусалим, а Землю Израиля стали называть Палестиной – по имени тех самых пилистимлян, которые жили на побережье и растворились во мраке времен. Конечно, Бире-Биджан – не Земля Израиля, но вместе с этим именем уйдут наши стихи, наши песни, наши мечты.
- Вы вот говорите, что Бире-Биджан – не Земля Израиля, но именно эта параллель прослеживается в том, что вы нам прочитали. Ведь ваши «разведчики» – это те самые моисеевы «соглядатаи», которые были посланы на разведку в Ханаан! Кстати, откуда это число – двенадцать? Двенадцать колен? Прямо мессианство какое-то!
Исроэль уже стоял спиной к фотографии, которую так внимательно рассматривал до этого. Его худое лицо было очень серьезно. Нохемке спрыгнул с подоконника, вошел в угасающий уже солнечный луч и проговорил:
- А ведь их и точно было двенадцать! Я не помню все имена, там был профессор Вильямс, Брук, какие-то биологи, географы, агрономы… Чудно! А почему они у вас не сорок дней ходили, а семь недель? Это какая-то игра в «семерки» – семь лет после Петлюры, семь недель. А Хмельницкий вам понадобился для исторической перспективы, для повторяемости истории? Вообще, мне все это видится довольно туманно и неясно, хотя сам стиль как-то завораживает: «И поднялись, и пошли…»
- А давайте по очереди, а? – Гешл отошел от двери и осторожно присел на краешек стола. – Пусть, например, Бузи, прокомментирует первым.
Бузи хмуро вертел свою незажженную папироску – было видно, что слова Дов-Бера ему не особо понравились. Подняв глаза, он усмехнулся:
- Ну, хорошо. Только не обижаться. Так вот. Связь с Хмельницким и петлюровскими погромами мне кажется натянутой. Ну причем тут Бире-Биджан? И что это еще за «чужие правители»? Кто чужой-то – Каганович? Зачем нужны эти противопоставления! И вообще – что это за «община», от лица которой посылаются разведчики? Ведь решение о поиске территории для еврейской автономии принимали совершенно конкретные организации. Все эти разведчики мне тоже не очень нравятся: в библейском контексте Земля Израиля была дана богом, а в нашем - партией и правительством. Подобные сравнения звучат, простите, как-то патетично. Теперь по поводу самого названия. Неужели Бирско-Биджанский район не существовал до прихода сюда переселенцев? И зачем нужно акцентировать внимание на этом «раскатистом «эр»? Кстати, эти «пришельцы» мне тоже не по душе. Мы ведь здесь не были чужими, это же часть Союза! Про «землю, губящую своих жителей» – еще более-менее. Дезертиры – как те самые разведчики Моисея, что клеветали на страну. А вот «безвыходность» тех, кто остался, я бы убрал. Никого ведь силой не заставляли! И вообще – не нравится мне этот библеизм. Не нужно таких аллюзий. Это все только путает, и не вполне понятно отношение автора: вроде бы найдено убежище для гонимого народа, а все-таки ощущается какая-то отстраненность, некая надуманная надисторичность. В общем, вот.
Бузи махнул головой куда-то в сторону и почти обижено замолчал. Все посмотрели на Дов-Бера, но выражения лица того уже было неразличимо в сгущающемся сумраке. Почти сразу же раздался тихий голос Гешла:
- Мне тоже не очень нравится насчет «чужих правителей». Может, слово «чужие» здесь совсем и не нужно. Но вот круговорот истории, по-моему, неплохо выделен и связь с погромами самая прямая. Почему партия и правительство принялись искать место для еврейской автономии? Чтобы дать собственную территорию еврейским массам, вытесненным из местечек погромами гражданской войны, голодом и разрухой. А разведчики, и река, текущая из страны Цинь, и время созревания плодов – это ведь стилизация, это такой жанр! Только мораль совершенно противоположная. Там – разведчики-клеветники, божья воля и наказание, здесь – экспедиция профессионалов, заинтересованность властей и упорные трудящиеся. Две тысячи лет кормили нас мифами о Святой земле, а мы пришли сюда и вопреки всем пророчествам в конце концов овладели этой землей. По-моему, совсем неплохо так нашу история преподать – как прямое противопоставление библейской мифологии. Может, даже стоит добавить немного иронии в библейские параллели.
В комнатке было уже совсем темно и душно. Дов-Бер встал со стула, подошел к окну и распахнул его. В помещение ворвался густой сентябрьский воздух, смесь запахов нагретого за день асфальта и жженных листьев. Вдали, у горизонта еще светилась узкая полоска неба, изломанная снизу резкими очертаниями гор. Четко вырисовывалась сопка, у подножия которой, во тьме, пряталась река. Некоторое время было тихо, а затем заговорил Нохемке:
- Я уже немного высказался, но скажу еще. Я люблю поэтичность и стилизацию. Но этот текст вызывает у меня какое-то неясное беспокойство. Как будто нет никакого выхода. Как будто все так и будет вечно повторяться: Хмельницкий, Петлюра, пришельцы. Постоянные пришельцы! Ведь если всюду были мы пришельцами, и в Бире-Биджане тоже, то где же решение проблемы? Ведь получается, что и это не выход?! А те, кто остались, что ж они? Все также чужие? Такая атмосфера вселенской обреченности… Образ рыб, тысячи лет возвращающихся в родные реки из океана, безусловно красив, но тоже как-то неустойчив. Опять некий круговорот, красивый круговорот, но ведь Бире-Биджан родным для тех, первых, не был! Ведь если так, то наша родина действительно… - Нохемке запнулся. - Неужели рыбы со своими инстинктами умнее нас, людей? Я не знаю, мне надо подумать, может, самому перечитать, понимаете?
- А что же вы скажете, Исроэль? – проговорил Дов-Бер, и голос его в темноте прозвучал как-то напряженно и взволнованно. Исроэль откликнулся не сразу:
- Не знаю, что вам и сказать, Дов-Бер. Я не сторонник многослойных ассоциаций. Нужно отрубать все второстепенное, незначительное, не получающее должного развития. Вот, к примеру, эти семь недель. Напрашивается ассоциация с временной разницей между Песахом и Шавуотом. А зачем она здесь? Ваши разведчики что, Тору с Синая принесли? Или страна Цинь – вы хотите напомнить о пустыне Цинь и таким образом усилить эффект сходства с Землей Израиля? Но ведь, насколько я понимаю, ваша цель в другом: вам ведь, кажется, важно сходство напрашивающееся, как бы натянутое, и вы это своими весами великолепно критикуете. «Благоволение правителей» – вот что подвигло ваших пришельцев, и вот они меняют одно изгнание на другое, убеждая себя в некоем подобии этой земли той земле. И в этом контексте чудесная ваша рыба звучит откровенной насмешкой. По крайней мере, я так это вижу. А разведчики ваши снова совершили грех - не грех клеветничества, как во времена Моисея, а грех самомнения. Они ведь возомнили себя настоящими разведчиками, не так ли? Будто бы само провидение послало их... Мне это вдруг сейчас стало ясно и – страшно. Ведь расплата за подобные ошибки может быть ужасной. Вспомните Кораха, Дотана и Авирама. Они возомнили о себе бог знает что, и их поглотила земля. Знаете что, уважаемый Дов-Бер, что бы вы не имели в виду, я бы вам посоветовал убрать подальше в стол эту «историю», или вообще…
Исроэль стал ходить туда-сюда, шурша разбросанными по полу бумагами, потом остановился. В комнатке снова воцарилась тишина, затем чиркнула спичка, и Бузи закурил наконец-то свою папироску. Пламя спички высветило неверные тени на стенах и потолке. Дов-Бер все еще стоял у раскрытого окна, теребя в руках свои листочки. С наслаждением вдохнув льющийся из-за окна осенний воздух, он проговорил:
- Как там, Бузи, у вас в пьесе - «вы помните еще где-нибудь осенью такие вечера, как в Бире-Биджане?» Иногда я думаю, что все это просто сон. Что ничего не было – ни всех этих без малого семидесяти лет, ни исчезнувших друзей, ни войны, ни эвакуации, ни убитых близких. Вот вы, Исроэль, говорите о грехе разведчиков. А ведь разведчиками-то их сделали мы с вами. Да-да, вы и я, и вот они тоже. Своими статьями, очерками, стихами, вот этим музеем. Боюсь, что за этот грех нам еще предстоит расплачиваться. А те, кто будут тут жить после нас - пускай пишут свою историю, пускай помнят или не помнят. Все равно каждый видит свой собственный сон. Вот и мы… Я вам, кстати, не дочитал один абзац, не хотел навязывать свой пессимизм.
В тусклом свете спички Дов-Бер повертел в руках свои листки и вытащил нужный. Его глуховатый голос еще долго звучал в ушах его гостей - и когда они расходились в тот осенний вечер 46-го по домам, и когда тряслись в набитых битком арестантских вагонах по дороге в Тайшетский лагерь, и много позже, когда узнали о смерти Дов-Бера в тюремном госпитале где-то под Иркутском, и потом, когда одинокими забытыми тенями ходили по родному городу:

«И мечтали, и были как во сне, и строили дома – для себя, для детей своих и для детей детей своих. И было так, пока вновь не ожесточились сердца чужих правителей, и поднялась правая чаша весов, и опустилась левая».

Спичка догорала, и мрак постепенно захватывал все вокруг. Исчезли бледные овалы лиц, а вскоре и силуэты стали неразличимы.

Офарим,
тамуз-ав, 5764

Ворота זה השער

2006-05-24T10:45:00.001+03:00

אויפן פּריפעטשיק ברענט א פייַערל…
(А в печурочке огонек горит…)

- Горим, братцы! – истошно кричала пожилая женщина в платке, пробегая мимо Бенека Кудыша. Её крик вывел его из мечтательного состояния, в которое он давно научился входить, чтобы хоть как-то отрешиться от окружающих его серых будней. А сегодня день был особенный – суббота, когда Бенек мог позволить себе помечтать. А почему б ему, собственно, и не помечтать вволю? Бригадир на обозном ведь дал ему законный отгул, взамен на обещание сполна отработать пропущенные часы в течение недели. Ничего, дотянуть еще полтора десятка лет до пенсии, а там – отдыхай сколько хочешь.
- Горит!
Бенек наконец-то обратил внимание на бегающих вокруг людей. У кого-то в руках было жестяное ведро, кто-то нес большую кастрюлю, до верха наполненную водой, а кто-то, энергично жестикулируя, торопливо что-то рассказывал. Бенек поднял глаза вверх. Солнце уже почти приблизилось к горизонту, золотя крутящиеся в воздухе пылинки. Скоро начнется новая неделя с её будничными радостями и горестями.
Золотую пыль застило на миг дымной пеленой, а затем до Бенека донесся запах паленого. Вмиг стало понятно, откуда все это суетливое движение на тихой улочке. Из окон приземистых частных домов за покосившимися деревянными заборами выглядывали любопытные лица. В открытых калитках стояли дети. Все смотрели в сторону одноэтажного бревенчатого строения с почерневшей от времени надписью «бейс-тфилэ». Из его окна валил черный дым, а сзади, со стороны примыкавших к нему огородов, время от времени показывались языки пламени. Какой-то человек подбежал к окну, вышиб локтем стекло и выплеснул содержимое ведра внутрь. В доме загудело, как в трубе, заставив человека отбежать в сторону.
Бенек ускорил шаг, и вот он уже присоединился к группке стоящих у синагоги мужчин. Одетые в пиджаки, чистые рубахи с отложными воротничками, картузы и фуражки с козырьками, в которых отражались солнечные блики, они беспомощно смотрели на пожар. Хромой Айзик, зимой и летом не снимающий кирзовых сапог, вытянул вперед кадыкастую шею. Слева от него - низенький Брейтман, с неизменной колодкой орденов на груди. Сощурив от дыма свои и без того узкие китайские глаза, замер председатель совета ветеранов войны Уманский. Этот не ленился тащиться сюда через весь город - под предлогом работы среди ветеранов. И не только он: вон тот, например, с седоватым бобриком, живет где-то за Безымянкой. Их было человек девять-десять, и они любили шутить, что сам Всевышний послал им Бенека Кудыша для миньяна.
Люди бестолково бегали вокруг, а евреев, казалось, все это совершенно не касалось. Они не разговаривали между собой, а только иногда поглядывали на кантора Бореха Майзиля. Нахохленный, с острыми вздернутыми плечами, он одиноко стоял немного в стороне, обхватив левой рукой свою короткую седоватую бороду. Бенек зачарованно глядел на него, на синагогу, на суетящихся и что-то кричащих обитателей улицы, и ему показалось, что время остановилось. Солнце замерло у самого горизонта, люди с открытыми дырками ртов застыли в разных позах, а приземистый дом напротив с осколками стекла в окне казался картонным.
Резкий треск провалившейся крыши вывел Бенека из оцепенения. Тут же из разбитого окна вырвалось пламя. Женщины вокруг завизжали, кто-то судорожно крестился, и только неподвижная группка евреев будто не реагировала на происходящее. Огонь между тем перекинулся на соседние здания и уже бушевал вовсю, взлетая в вечереющее небо неровными зигзагами.
Бенек оглянулся на кантора. Того будто пригнуло к земле. По его морщинистому лицу текли крупные слезы, он сжимал и разжимал кулаки и что-то бормотал. Бенек снова посмотрел на синагогу. Внутри неё гудело и подвывало. А через мгновение Бенек уже обнаружил себя на крыльце синагоги, у приоткрытой двери. Он бы не смог толком объяснить, что толкнуло его на этот безумный шаг, а только все прокручивал в голове разноцветную ленту воспоминаний, которые неожиданно захлестнули его в тот момент: он – студент еврейского зоотехникума в Най-Златополе, лицо его юной жены, совсем еще крохотная Цилечка, повестка на фронт, пропахший болью госпиталь, растерзанные дома с обгоревшими печными трубами, огромная братская могила и – черная непостижимая пустота. Дверь синагоги распахнулось под напором его тела, совпав с криком Майзиля: «Куда-а-а-а! Назад!»
Внутри все затянуло удушливым дымом, но Бенек четко представлял себе обстановку. Длинные скамьи вдоль стен и по центру, между ними узкий проход длиной в четыре шага. Он всегда сидел на крайней у входа скамье, чтобы можно было незаметно войти и присоединиться к нестройному хору, читающему сиротский кадиш. Собственно, оказавшись в Биробиджане, он, до войны и синагоги-то в глаза не видевший и с трудом разбиравший слова молитв, не пропустил ни одного кадиша, честно отработав прозвище прадеда-кантониста. А когда его, случалось, вызывали подняться к Торе, он почти всегда шел с закрытыми глазами, как сейчас. Раз, два… четыре. Теперь обогнуть старую списанную трибуну из клуба швейников. Нащупав руками бортики трибуны, Бенек начал медленно двигаться вдоль неё, и тут же краем уха уловил в окружавшем его ровном гуле, как за ним с грохотом упала потолочная балка. В лицо Бенеку ударило порывом раскаленного ветра. Невольно раскрыв глаза, он с ужасом увидел, что вокруг все охвачено огнем, и сразу же почувствовал сильный жар. Горели стены, горел пол под ногами, горела деревянная трибуна, за которую он минуту назад держался руками. Проскочив на кончиках пальцев к ковчегу, Бенек сорвал с себя пиджак, пытаясь сбить им в сторону горящую завесь. Вдруг завесь оторвалась от перекладины, на которой висела, и огненной птицей спланировала на пол, задев крылом плечо Бенека.
Он протянул руки к осиротевшим дверцам ковчега, и их обожгло раскаленными иглами. Вскрикнув от боли, он поднял глаза вверх и увидел над своей головой пылающую надпись: «Это ворота Всевышнего, в которые войдут праведники». Отлитые каким-то умельцем из переплавленной пластмассы, четырехугольные буквы горели синим пламенем и, казалось, плакали, на глазах исчезая под напором огня.
Бенек вздохнул, раскрыл дверцы ковчега и осторожно извлек оттуда свиток Торы, послевоенный подарок иркутской общины. Он бережно прижал его к груди и стал баюкать, тихонько напевая давно забытую песню, которую когда-то пела его жена, укачивая Цилечку:

Вы ведь, деточки, повзрослеете,
И поймёте вы,
Сколько в этих буковках накопилось слез
И сколько тоски…

Наверное, он плакал, потому что вдруг перестал чувствовать боль и жар, будто бы его слезы гасили пламя и успокаивали царивший вокруг огненный хаос. Продолжая качать своего ребенка и напевать, он повернулся и пошел к выходу, не обращая больше внимания на падающие стропила и обваливающийся настил. Пылающая стена расступилась перед ним и он увидел прямо перед собой вечернее небо, столько лет пугавшее его своей черной пустотой, а на нем - рассыпанные щедрой рукой мигающие звезды и тонкий серп луны, качающийся в такт его колыбельной песне.

ОфаримЭлуль 5674 (08.09.04)

לזכר אונדזערע זיידעס זצ"ל

2006-03-30T17:07:00.002+02:00

9-те ТИШРЕЯ
-

Реб Борех дістав із вбудованої до коридорної стіни шафи старі штиблети зі шкірозаміннику і поставив їх на тумбочку. Порившись серед усілякого брухту, він витяг на світ товсту білу мотузку і примірив її на талії. Мотузка ледь сходилася на животі. Зідхнувши, реб Борех витяг моток такої ж мотузки и, знов приміривши на собі, відрізав кухонним ножем довший шматок. На мить овальне дзеркало над тумбочкою відбило збороджене глибокими зморшками обличчя, високий лоб, старий капелюх на сивому волоссі, а під ним – темні впалі очі. Сумно посміхнувшись самому собі краєм губ, реб Борех відвернувся, зачинив шафу та пошкандибав до ванної. Знявши з гачка довгого банного рушника, він обережно звернув його та поклав на дно старого чорного кошику. Зверху на рушник було покладене чиcте біле простирадло, а слідом – зложена вчетверо газета, щоб, вбережи Господь, не забруднити. В двері подзвонили. Опустивши кошик на підлогу, реб Борех вийшов із ванної до тісного коридору, завішаного зимовим вбранням, і відчинив вхідні двері. «Мир Вам та Вашому дому, шановний Борех Ошерович», - кивнув йому Клігман, що стояв на порозі. «Вам мир, шановний Ізраїль Аронович», - відповів реб Борех, пропускаючи гостя, що тримав в руках майже такого ж, як у нього, старого кошику. Посміхнувшись, Клігман пройшов у коридор і також подивився у дзеркало. Дивлячись на себе, він поправив капелюха, обсмикав картатий піджак зі значком ветерана війни на лацкані та зідхнув: «Поки дочекався «двійки»... Автобус повнісінький обозниками. Але, дякувати Богові, ще не забули старого комірника – місце уступають». «Так, - відізвався реб Борех, застьобуючи сорочку, – добрий і милостивий Бог Ізраїлю, довготерплячий та великий милістю до всіх нас». «Дійсно, - погодився Клігман, - чим довше живу, тим сильніше упевнююся, что Бог наш таки добрий до кожного і милостивий до всіх своїх створінь». Він пройшов до невеличкої зали та подивився навкруг. Біля стіни стояв старенький сервант зі скляними поличками, навпроти – продавлений диван з дерев'яними ручками, застелений звисаючим зі стіни червоним килимом. На стіні – саморобний календар, на якому російськими літерами виведені назви місяців. Лінолеум на підлозі роз'їхався всередині, оголивши сіру бетонну підлогу. «Ви знаєте, хай там що, нам треба бути вдячними Йому і благословляти Його», - перехопивши його погляд, промовив реб Борех. Натягуючи старий піджак, він машинально виглянув у вікно. З третього поверху відкривався знайомий краєвид: прямокутний стандартний двір, оточений сірими п'ятиповерховками з жовтими та синіми балконами. У просвіт між двома домами було видно безлюдну асфальтову дорогу, по котрій зараз не проїжджало жодного автомобілю, за нею – позолочену прокидаючимся сонцем річку, а ще далі – радіовишку, що зникала в ранковому мареві. Клігман роздивлявся, які книги зібрані в серванті. Майже такий самий набір був і в нього вдома. Збірник творів Пушкіна, Натан Рибак, Шолом-Алейхем, «Разгром» Фадєєва, кілька червоних томів Фейхтвангера. Відкривши навмання Фейхтвангера, він наткнувся на роман «І настане день». Клігман пригадав, що роман, здається, закінчується тим, що Іосиф вирушає вже у старому віці до Землі Ізраїлю і гине від меча пересічного римлянина. Іосиф передбачав такий кінець і майже бажав його. Перегорнувши кілька сторінок, Клігман натрапив на знайомі слова: «Про славу царства Твого говорять і про велич Твою розповідають». «Вже майже дев'ять», - сказав реб Борех, глянувши на настінного квадратного годинника у дерев'яній рамі. В двері знову подзвонили і тої ж миті в коридорі опинився маленький, вертлявий Балак з пакетом в руці. А через декілька хвилин всі троє вже вийшли на двір та направилися в сторону річки, «щоб сповістити людям про могутність та про славну пишноту царства Всевишнього», як іронічно проголосив Балак.
Осінь залила Біробіджан золотом. Вулиці були абсолютно пустими – місто розпочинало черговий робочий день, один зі звичайних буденних днів 1963 року, осіннього місяця вересня, осіннього місяця тишрея. У повітрі стояв особливий, осінній запах прілості та диму від підпалених двірниками розмаїтих листяних куп. Троє літніх чоловіків не поспішаючи йшли до залитої золотим світлом річки, і кроки їхні заглушалися золотим листям, що безперервно сипалося з дерев. У повній самотності вони перейшли двір, вугільний пустир, в районі взуттєвої фабрики перетнули дорогу і вийшли до невеличкої річки Безім'янки. Запнувшись об камінь, що лежав посеред дороги, Балак ледь не впав у білий гравійний пил, та товариші підтримали його з двох боків. Відновивши рівновагу, Балак, зітхаючи, пожартував: «Добре, що Бог наш підтримує всіх тих, хто падає, та розпрямляє усіх зігнутих, бо інакше довелося б вам нести мене». Знявши чоботи і закатавши брюки по коліна, вони побрели убрід, на той бік. З обох боків річки там і тут валялися перевернуті дном догори човни, повалені дерева, сміття та цегла. На одному з човнів сиділа група засмаглих хлопчаків у шкільній формі, що, вочевидь, прогулювали заняття. Один із них – білобрисий, з відстовбурченими вухами – обернувся, мигцем подивився на повільно крокуючих старих та, зустрівшись поглядом із реб Борехом, швидко відвернувся. Реб Борех якийсь час ще дивився на хлопчачу стрижену потилицю, думаючи про себе, що от дійсно говорять, що очі усіх спрямовані до Всевишнього і, може, не випадково судилося йому подивитися в ці світло-блакитні очі, зовсім не випадково. Уважно дивлячись собі під ноги, Балак та Клігман йшли із зосередженими обличчями, закинувши торби за спину і також про щось роздумуючи.
Так вони увійшли до лісочку, що густо поріс дубовим чагарником. Через чверть години вузька звивиста стежка вивела їх до берега Біри та, розширившись, перетворилася на невеличку полянку біля нахиленої до ріки величезної старої верби, гілки якої діставали з доволі високого берега до самої води. Верба, немов простягнена рука, вказувала на схід, у напрямку сопки з радіовишкою, що висилася на другому березі. Повісивши торбини на сучки, які стирчали зі стовбура верби, усі прийнялися мовчки роздягатися, акуратно розкладуючи одяг на траві. Потім, так само мовчки, один за одним спустилися до води, іноді хапаючись руками за тверду кору і обережно переступаючи босими ступнями з каменя на камінь. Вони увійшли до пояса в осінню річку і повільно присіли в тіні дерева, так, що із води видно було лише покриті капелюхами голови. Повз деякий час тінь від гілок пішла геть і боляче стало дивитись на переливчасту блискучу воду. Старі піднялися на весь зріст і по черзі видралися на берег. Витершись, вони дістали з торбин білі простирадла і статечно загорнулися у них, немов у тоги. Так вони стояли кілька хвилин, дивлячись на сопку, доки Клігман дзвінко не вдарив себе по обличчю, вбивши настирливу комаху. Реб Борех посміхнувся і сказав: «Всевишній дає їжу кожному створінню вчасно, прийшов час і нам попоїсти». Розкривши торби, вони витягли звідти декілька товстих «насінних» огірків та помідорів «биче серце», нарізаний хліб, сільничку, загорнуту в «Біробіджанер штерн» копчену рибу, пару варених картоплин, яйця та виготовлене реб Борехом з журавлини червоне вино. Подивившись на всі ці нехитрі страви, розкладені на газеті, Клігман промовив: «Так, дійсно написано: розкриваєш Ти долоню Свою і щедро насичуєш усе живе!». Після цього вони, притримуючи на грудях простирадла, знов спустилися до ріки і виконали обмивання рук. Вони видралися назад, спираючись тильною стороною долонь на вологу землю - і побачили незваних гостей за своїм імпровізованим столом. То були двоє жилавих, коротко стрижених юнаків в майках, судячи з усього, з «хіміків», що їх влаштовували тут на чорні роботи після відсиджування. Один із них, з загорненими до самих плечей рукавами, так що видно було вигадливе татуювання у вигляді променистого сонця на м'язі лівої руки, вертів пляшку з журавлинним вином і озирався у пошуках чого-небудь, чим би її можна було відкоркувати. Побачивши три фігури в білому, що вийшли немов прямо з ріки, він завмер на мить, а потім хрипко розсміявся: «Ну що, дідугани, запрошуєте?» і наказав реб Бореху, що стояв ближче за всіх: «Давай, відчиняй!». Реб Борех стояв мовчки, мовчали і його супутники. Другий юнак з недоброю усмішкою переводив погляд від закутаних в простирадла старих до свого друзяки. Той повільно підвівся, все ще тримаючи пляшку в руках, і підійшов впритул до реб Бореха. «Або ти зараз же це відчиняєш, або я відбиваю горлечко», - і професійно цикнув слиною крізь щілину у верхніх зубах. Реб Борех не відповів, продовжуючи дивитися ніби крізь нього. Очі в юнака зло звузилися і, переклавши пляшку денцем до долоні, він різко вдарив нею по сучку. Горлечко відлетіло і розлите вино пофарбувало червоним край простирадла реб Бореха. Другий юнак підвівся, сунув руку в задню кишеню і витяг звідти «чекушку» горілки. «Ти чого, в нас же є», - сказав він приятелеві. Той презирливо дивився на старих. «А це для них, нехай п'ють з нами… козли», - процідив він і сунув реб Бореху зазубрене скло прямо під ніс: «Ну – пий, давай!». І, не дочекавшись відповіді, нервово хлюпнув йому вином на лице. Реб Борех заплющив очі і так стояв, поки червона рідина стікала йому на простирадло. Здавалося, пройшла вічність, пройшла в нерухомості і тиші, що її не порушила жодна комаха. Юнак із пляшкою, який майже впритул підійшов до реб Бореха, якийсь час теж не рухався, а потім, не розмахуючись, вдарив реб Бореха відломленим краєм пляшки прямо в живіт. Відступивши на крок назад, він зачаровано спостерігав, як на червоному від вина простирадлі проступає ще більш червона пляма. Реб Борех повільно присів, опустив кінець-кінцем донизу очі, що дивилися крізь юнака, і завалився набік. Хлопчина відійшов ще на крок назад і потрапив каблуком в розкладену на газеті рибу, висмикнув ногу, відстрибнув і, махнувши рукою своєму наперсникові, не оглядаючись, швидко попрямував до лісу. Той кинувся за ним і обидва зникли в густих кущах.Балак та Клігман, мов янголи в білих саванах і капелюхах, стояли над реб Борехом, що лежав з білим обличчям в червоному простирадлі. «І от кажуть, що справедливий Господь в усьому, що вершить, і милостивий в усіх своїх діяннях», - гірко пронеслося в голові у Балака. Піднявши залиті сльозами очі, він охриплим голосом промовив: «А ми ще збирались сьогодні з'їздити на могили…». І замовк, хитаючи головою. Клігман підійшов до своєї торбини, витяг годинника і подивився. Була тільки десята ранку. «Невже лише менш ніж годину тому ми вийшли з дому? Так, близький Господь до всіх, хто взиває до нього, до кожного, хто щиро Йому молиться, іноді дуже близький… А може, так Він виконує бажання тих, хто боїться його? Може, чує Він волання їхнє і рятує їх? Але як же тоді сказано: оберігає Господь всіх, хто кохає його, а всіх лиходіїв знищує?», - подумав він у розпачі. Згорблений Балак придушено промовив напівзапитуючим тоном: «Благословенний судія праведний», а Клігман автоматично відізвався: «Омейн». Вони ще довго стояли у річки, біля розкидистої верби, і плакали. До кінця дня їсти їм так і не довелося. Була довга розмова з дільничним, потім слідчі, якісь люди в цивільному. Головне, що всіх цікавило, навіщо вони полізли купатися в річку наприкінці вересня, коли вода не така вже й тепла, і чому вбитий був загорнутий у простирадло.
Наступний день вони провели у пості та молитвах в осиротілій квартирі реб Бореха бен Ушера Майзіля, благословенна пам'ять праведника. Напередодні, ще до загибелі кантора, вони, як завжди, домовились з сьома старими євреями з приводу міньяну, але ті, як видно, перелякані тим, що сталося, так і не прийшли. Та навіть якби прийшли, цього б не вистачило і кадіш все одно не читали б. А наприкінці Судного дня, після неіли, Клігман зняв зі спадаючого на продавлений диван червоного килима невеличкий бичачий ріг і, відчинивши кватирку, напружившись до сліз, з усієї сили видув з нього нетутешній, пронизливий хвилеподібний звук. Здивовані люди внизу, на тротуарах, почали задирати голови вгору, до осіннього неба, намагаючись зрозуміти, що відбувається. В переповнених автобусах багато хто з пасажирів, забувши про вічну штовханину, багатозначно переглянувся. Звук вийшов несподівано голосним і потужним – здавалось, невидимі стіни падають під його напором. Він різко продзвенів на усе завмерле місто, урочисто проплив над Безім'янкою, ТЕЦ, площею, м'ясокомбінатом і зник десь в районі старого кладовища, загубившись там серед дерев, що розмірно розгойдувалися в вечірній молитві, благословляючи, звеличуючи, прославляючи та втішаючи.